Preface xi

1 Einstein's education: mathematics and the laws of nature 1

The misperceived legacy of the Luitpold Gymnasium 1

The impact of the cantonal school at Aarau 9

Einstein's final examinations at Aarau 17

Uncongenial mathematics at Zurich 20

Conclusion 26

Notes and references 28

2 Audacious enterprise: the Einsteins and electrotechnology in late nineteenth-century Munich 35

Electrotechnology in late nineteenth-century Germany 35

The Einstein business 39

The Einsteins exhibit at Frankfurt 42

Financing a problematic expansion 46

The impact of the enterprise 50

Notes and references 53

3 Einspanner: the social roots of Einstein's world view 58

Adjusting to the circumstances of failure 58

The Jewish heritage and ethical predisposition 64

External forms and deep structure 69

Notes and references 76

4 Hermann Minkowski and Einstein's special theory of relativity 80

Introduction 80

Minkowski's interpretation of special relativity 81

Extending special relativity: Minkowski's theory of gravitation 88 Extending special relativity: Nordstrom's defence of Minkowski 91

Conclusion 94

Notes and references 96

viii Contents

5 Physics in the shadow of mathematics: the Gottingen electron-theorv seminar of 1905

Introduction The seminar syllabus The seminar's leaders Deriving the basic equations Studying Abraham's electron dynamics

Rotating and accelerating electrons: Schwarzschild and Hertz Sommerfeld: the outsider as insider Electrons moving faster than light Working in the shadow of mathematics Notes and references

6 Relativity in late Wilhelmian Germany: the appeal to a pre-estab-

lished harmony between mathematics and physics 137

Introduction 137

A classical vision 140

Pre-established harmony reconsidered 142

Pre-established harmony and Minkowskian relativity 145

Philosophical niceties 147

The triumph of pre-established harmony 151

Notes and references 154

7 Mathematics, education, and the Gottingen approach to physical reality, 1890-1914 158

The climate of education 159

The world picture of classical physics 162

The neohumanist imperative 166

Pure mathematics and the schools 168

The end of neohumanism 174

The new schoolteacher 176

The Gottingen offensive 178

Relativity misunderstood 183

Notes and references 188

8 Physical sense in relativity: Max Planck edits the Annalen der

Physik, 1906-1918 194

Introduction 194

The Annalen 195

Planck and Wien take charge 199

The gatekeepers 203

Planck the editor 208

Notes and references 210

9 Einstein's early scientific collaboration

Introduction

Physical science at Gottingen, 1895-1914

Laub and Einstein

Ritz and Einstein

Freundlich and Einstein

The reaction of the scientific establishment

Conclusion

Notes and references

21 (1979) and 27 (1982), reprinted through the courtesy of Springer-Verlag; chapter 7, Europa: A Journal of Interdisciplinary Studies 2, no 2 (1979); chapter 8, Proceedings of the Ninth International Conference on General Relativity and Gravitation, edited by Ernst Schmutzer (Berlin-DDR 1983); chapter 9, Historical Studies in the Physical Sciences, Seventh Annual Volume, edited by Russell McCormmach (Princeton 1976), reprinted by permission of Princeton University Press. Permission to cite from the published and unpublished writings of Albert Einstein is gratefully acknowledged from the Hebrew University, Jerusalem.

We live in an age that encourages economy of expression. The notes following each chapter accordingly employ, whenever possible, standard or readily understandable abbreviations for the titles of journals and sources. It is well, nevertheless, to signal several of these here:

Diet. Sci. Biog.: Dictionary of Scientific Biography ed Charles С Gillispie 16 vols (New York 1970-6);

Hist. Stud. Phys. Sci.: Historical Studies in the Physical Sciences annual vols 1-3 (1969-71) ed Russell McCormmach (University of Pennsylvania Press); annual vols 4-7 (1974-6) ed Russell McCormmach (Princeton University Press); annual vols 8-10 (1977-9) eds Russell McCormmach, Lewis Pyenson, and R Steven Turner (The Johns Hopkins University Press); from vol 11 (1980) issued semi-annually and edited by John L Heilbron (University of California Press).

Unless otherwise noted, all dissertations are doctoral (PhD or Dr phil) ones; references indicate year of printing (in Germany) or submission (in North America) instead of year of defence.

Credits and sources for the illustrations are given in the individual captions.

My research has been supported by the generosity of the Social Sciences and Humanities Research Council in Ottawa, the Deutschen Akade-mischen Austauschdienstes in Bonn, and the CAFIR fund of the University of Montreal.

Sie kann der Zufall gaukelnd nicht verwandeln.

Hab ich des Menschen Kern erst untersucht

So weiss ich auch sein Wollen und sein Handeln.

—Schiller, Wallensteins Tod.

Montreal West

1 Einstein s education: mathematics and the laws of nature

The misperceived legacy of the Luitpold Gymnasium

Einstein received formal, advanced schooling during the years 1888-1900. Over the past five generations there has never been more attention focused on the reform of science and mathematics teaching than in this thirteen-year period. The ferment spread throughout German-speaking Europe—from Konigsberg on the Baltic to Berne in the foothills of the Alps, from German enclaves in Romania to the Hanseatic cities on the North Sea. Writers of the time spoke of it as the Schulkrieg, the war over the schools. It was a struggle between proponents of the classical values associated with education in Latin and Greek and supporters of instruction in modern languages and natural sciences. The question was asked over and again: which offered better preparation for life, abstract and impractical sensitivity to noble values or concrete training in practical arts? To characterise in a simple way the course of this complex struggle would be deceiving. It involved the professional and aesthetic goals of engineers, government officials, university professors, and secondary-school teachers. Kaiser Wilhelm II of Germany took a personal interest in the matter. Passions ran high as the new curricula and certifying procedures were debated, for the future of many professions hung in the balance.¹

Two passages indicate the main lines of the great educational debate in late nineteenth-century central Europe. The first is from an 1886 address by the physicist Ernst Mach, a liberal-minded thinker whose writings produced a deep impression on the young Einstein. Mach was entirely opposed to the monopoly of classical philology on preparing pupils for university study. It was silly, he believed, to require familiarity with Greek and Latin of future doctors and scientists: 'In modern times the Greeks dary schools as well as the eight Swiss universities, academies, or faculties. In the rich canton of Aargau, which had no university, the secondary school formed the apex of the educational pyramid. Founded by a public subscription of 6982 Swiss francs in 1802, the school originally offered instruction in the modern languages and natural knowledge. The city of Aarau placed it in a three-storey hospital building constructed during the 1780s and into the twentieth century still used for the school chemistry laboratory and a girls' school. In 1804 the private school split into two divisions. A technical division trained pupils for the world of commerce, and a philological division emphasised classical languages. Nine years later the school was sanctioned and partially funded by the canton of Aargau. At a time when senior teachers received around 1500 francs per year, the canton promised to provide annual support of 10 000 francs, and the city of Aarau donated 22 000 francs for a physical cabinet, library, mathematical instruments, and mineralogical collection.³⁴

Over the next two decades the school acquired professors of mathematics, physics and chemistry, and natural history. After receiving private donations totalling 150 000 francs, in 1826 the technical division was elevated to form a three-class Gewerbeschule, or trade school. During the late 1820s and early 1830s pupils in the trade school were expected to spend a quarter of their time on physical sciences and a fifth on mathematics, which included the elements of differential and integral calculus. These requirements coincided with those at the most advanced Realschulen in German-speaking Europe at the time. Striking to a modern observer is the regulation of 1832 that pupils in the trade school spend one afternoon per week in the school chemistry laboratory.³⁵ This regulation is more remarkable when it is recalled that the first teaching laboratory in chemistry at a German university was that founded in 1832 by Johann Wolfgang Dobereiner at Leipzig.³⁶ Because of its consistently high standards and secure financial base, pupils and their parents expressed unwavering confidence in the school. From 1830 to 1900 attendance generally ran at over one hundred regular pupils.

With the establishment in 1855 of the federal Polytechnic in Zurich, the two highest classes of the trade school took on the character of a preparatory- school. In 1860 the Polytechnic recognised the leaving certificate of the trade school at Aarau, along with that of schools at Frauenfeld, Berne, and Geneva, as an entry card that released its holder from the obligation to sit for an otherwise mandatory qualifying examination.³⁷ Because the school year at Aarau ended in April and in Zurich began in the autumn, the trade-school course of study was extended by a half-year to three-and-a-half years' duration. Among the first class entering the Polytechnic under the new arrangement was Friedrich Miihlberg, later Einstein's geology professor at Aarau. By the middle 1880s most Swiss higher secondary schools enjoyed the privilege of sending graduates directly to the Polytechnic, although the federal government seems to have held the Aarau institution in especially high regard.³⁸ When in 1885 it affirmed the modus vivendi of the Aarau-Polytechnic entente, the educational council of the federal Interior Department clarified how in principle it reserved the right to elect examiners for the leaving examination, or Maturitatspriifung. In practice this reservation meant that several professors from the Polytechnic assisted in administering the examination at the trade school.³⁹

Einstein found at Aarau, then, an unusual secondary school. It had three divisions. The oldest was a Gymnasium, offering instruction comparable to that achieved a decade later in the four highest years of progressive German Reformgymnasien. There Latin was mandatory and Greek optional. The second division was the trade school, where Einstein registered. It offered a curriculum like that in the highest years of a German Oberrealschule; because Greek and Latin were elective subjects, Einstein was freed from the grip of dead languages which had dominated his education at Munich. The third division was a two-year commercial school, just created that year for both girls and boys. As an annexe the cantonal school had a five-year Progymnasium, channelling pupils into the Gymnasium or, if they wished, into the trade or commercial school.

In his centenary retrospective of 1902 Einstein's physics teacher August Tuchschmid described Aarau in the 1890s as a Reformschule where there was free movement among Gymnasium, Realgymnasium, and Oberrealschule tracks. Tuchschmid was proud that at Aarau gymnasiasts could prepare for the Polytechnic and that technicians could take Latin in anticipation of medical or dental careers. In this multiplicity was unity,.he offered. Healthy education lay neither in greater decentralisation and specialisation nor in stereotyped uniformity, 'but rather in an organisation by which individual talents—those generally determining the future direction of youth—are taken into account'.⁴⁽¹ This philosophy was precisely that outlined during the middle 1890s by the most radical German school reformers.

Einstein's fellow pupils were a homogeneous lot. In 1895/96 the cantonal school taught 163 regular pupils and 5 Hospitanten, pupils not in a diploma programme. The Gymnasium hosted 62 pupils, the trade school 65, and the commercial school 36. Of the 163 regular pupils only six were Jewish, two registered in the trade school. The six Jews constituted three per cent of the Jewish population of Aarau. Although many pupils came from Swiss cantons beyond Aargau, only five were foreigners, four of these in the trade school. At Aarau Einstein was seen by his fellow pupils as an unusual young man. He distinguished himself further by his stated career plans. In the autumn of 1896 eight of the nine pupils graduating from the Gymnasium sought to study law or medicine at a university; the ninth indicated chemistry as his choice, presumably at a university. Among Einstein's eight fellow graduates of the trade school most wanted to pursue a liberal profession at the Polytechnic; one went there to become a secon-dary-school teacher. Only Einstein was unconcerned with a profession. No longer did he want to become an engineer. Instead, he went to the Polytechnic as a student of mathematics and physics'.⁴¹

At Aarau Einstein lived close to one of the teachers in the cantonal school, and the experience furnished him with the measure of a teacher s independence. He boarded at the home of the professor of history Jost Winteler, at the professor's insistence.⁴² Winteler was a distinguished philologist and an avid, amateur naturalist. Einstein became a member of the family, a brother to the young Winteler brood. He maintained ties with the family throughout his life. When in 1899 a Winteler daughter sought guidance about a marriage proposal, she wrote to Einstein. Following his urging, Einstein's younger sister Maja studied for three years at Aarau. She found a warm welcome at the Winteler household, for in 1910 she married Jost's son Paul. It seems that just at the time that Einstein's parents sent him out on a path leading to a profession, the young man discovered for himself a surrogate family.⁴³ Here I cannot dwell on Einstein's personal relationship with the Wintelers. Rather, I consider in some detail Einstein's science education at Aarau.

Einstein's passage was to some extent an unorthodox one. He arrived late in October 1895 for the third quarter of the term and sat in the third class of the trade school. There he was a year or more the junior of his classmates. The grades that he received for industry and mastery of his course material were at first uniformly poor. For the final quarter, ending in April 1896, he showed little improvement except in Italian, where he earned five from a possible six points. In arithmetic and algebra he received the lowest grade, one out of six. At his own initiative or at that of his teachers Einstein took private instruction in French, chemistry, and natural history. After Einstein registered for the final half-year at Aarau. his performance in the exact sciences improved dramatically. During the first quarter of the new year—May and June of 1896—he received a six in arithmetic and algebra, and in physics a six for industry and a five for mastery of the material.⁴⁴ Einstein remained at Aarau through early July, when he took part in the annual youth festival, and into early September.⁴⁵ On the fifth of the latter month the rector recorded Einstein's final course grades along with those of the other pupils in the fourth, two-quarter class at the trade school. The grades reveal that Einstein had made only some progress towards filling in the gaps revealed by his abortive Polytechnic entrance examination. Among his class he was the best in algebra (a grade of 6) , geometry (6), physics (5/6), and in German (4/5); he was among the best in history (5) and natural history (5); he was middling in descriptive geometry (5) and chemistry (5); he was among the worst in freehand drawing (4) and technical drawing (4); he was absolutely the worst pupil in French (3/4) and geography (4).⁴⁶

One of the principal attractions at Aarau during the summer of 1896 was a newly completed school building. When Einstein arrived late in 1895 he would have found himself in the midst of great excitement over its construction, for the physical plant—still in the eighteenth-century hospital—had remained unchanged for generations. The rooms were low, narrow, and dark, and the benches and desks carved with an intaglio of students' initials.⁴⁷ During the 1880s and the early 1890s school directors along with the Aargau Scientific Society urged the city and canton to provide more space, especially for instruction in natural sciences. The governments claimed poverty and refused. Finally, the Cultural Society of Aarau offered 100 000 francs for a new building provided that construction began at the latest during July 1894. The Society's gift was 250 000 francs short of the sum calculated by the city for erecting a new building—not counting purchase of the requisite land. Just at this time the city was able to acquire, with the help of a few local citizens, the estate of a politician for only 150 000 francs. The city reserved an existing structure for a trade museum and gave the eastern portion of land along with 50 000 francs for the cantonal school. The canton was then pressurised to come through with the remaining money.⁴⁸

The new building opened in 1896. It was designed by Karl Moser, the architect who also drafted plans for the new quarters of the University of Zurich. The Aargau structure was a thoroughly modern, four-storey building capped with a small clock tower. By far its favoured laboratory was that housing the 'physical cabinet'. In place were a two-horsepower alternating-current motor with accessories, a lathe, a milling machine, a joiner's bench, a work bench, a grindstone, various tools, a gear transmission, a small dynamo with accessories for physical experiments, an accumulator battery' with switchboard and Edelmann galvanometer, and a projector.⁴⁹ These provisions were nothing short of extraordinary for a combined Gymnasium-Realanstalt of the period. In very few other places across German-speaking Europe would a pupil have been in such close proximity to so fine a collection of physical apparatus.⁵⁰ It was, in the words of one former pupil, a physical institute that a small university could envy.⁵¹ Einstein was among the first young men turned loose in this magnificent instrument collection.

The structure was inaugurated on a beautiful, sunny, spring day, 26 April 1896.⁵² Einstein assembled with the rest of the pupils and teachers to witness and take part in the public events, one of which was awarding an honorary doctorate from the University of Zurich to the old Aarau philologist and historian Jakob Hunziker. If he were attentive, Einstein would have-noted the reactionary Heidelberg Gymnasium professor Gustav Uhlig among the invited dignitaries; Uhlig, who opposed Mach over the issue of instruction in the classics, had earlier taught Latin and Greek at Aarau. At the opening ceremonies Einstein would have heard the address of the rector, his physics teacher August Tuchschmid. The school was to be a strong bulwark for higher principles in life, Tuchschmid emphasised. As the struggle for existence intensified in the world outside, so the school had to become increasingly stronger in pointing youth 'towards the love of the true, the courage to be right, to awaken and nurse the sense for the noble and good, and to struggle against egoism'. The cantonal school educated the individual to know the value of general learning, enabling him to lead a rewarding existence. At the same time, Tuchschmid continued, the school had always placed great value on useful learning.⁵³ This formula succeeded well. Einstein was not the only pupil of foreign origin at Aarau around the turn of the century who would later win a Nobel Prize. Also a graduate of the school was Paul Karrer, winner of the chemistry laurels in 1937.

Whereas throughout the nineteenth century most rectors at Aarau served for only a few years at a time, Tuchschmid held this position from 1889 throughout the First World War. His was the guiding spirit behind the remarkable expansion of the school. Upon arriving as physics teacher in 1882 he transformed his discipline from the most poorly served science to the most respected. Tuchschmid was. quite simpiy, one of Switzerland's most gifted native sons. He had come through the Thurgau cantonal school and, after a period of private study, passed the Abitur in 1873. From the beginning he wanted to become a secondary-school teacher of mathematics and sciences, and before he reached the age of twenty he was installed in such a school in the Bernese Jura, teaching in both German and French. After three years he moved to Zurich, to study at the Polytechnic and to teach at the Zurich Craft School as well. Upon receiving a diploma from the Polytechnic in 1880 he became assistant to the same physics professor who later taught Einstein, Heinrich F Weber. He remained an assistant for two years, until he landed a position teaching physics at Aarau. When he arrived in 1882 he was shocked at the small, dirty, and inadequate facilities reserved for physics. Fourteen years later he had one of the finest physical laboratories in Switzerland.⁵⁴

In his inspired teaching Tuchschmid aimed for depth rather than breadth. He insisted before his classes that the concepts of the infinitesimal and the differential were keys to all advanced physics and mathematics. A former pupil of his recalled that Tuchschmid's introduction to electric current was a shining piece of experimental physics which equalled university lectures. In all his courses Tuchschmid strove for clarity, intelligibility, and precision. He omitted those parts of physics not based on rigorous scientific foundations or those areas giving play to theoretical speculations. He never engaged in chatter on physical subjects and spared no effort to convey fundamental laws and phenomena. As might be expected from his choice of physics apparatus in 1896, Tuchschmid's principal interest at

Aarau lay in the burgeoning field of electrotechnology. In 1888 the city of Aarau chose him as a member of its advisory commission on electrification. In part as a reward for this service, in 1918 the city made him an honorary citizen, the first teacher at the cantonal school to obtain such a distinction.⁵⁵

Supporting Tuchschmid's pedagogical activity was the geologist Fried-rich Miihlberg, also a teacher of Einstein's. At the school's centenary in 1902 Miihlberg observed how the harmony of nature was captured in the organisation of his school: just as the living organism depended on mutual interdependence among its organs, so in human affairs the highest aim was for the individual to serve his fellow man. If Tuchschmid was an educator-technologist. Miihlberg was an educator-scientist. By 1900 Miihlberg was widely recognised as a leader in the school movement. At the same time, scientific research dominated his restless activity. He wrote a definitive flora of Aargau, a treatise on glacial geology in the canton, and descriptions of the geology of the Jura mountains. By 1895 Miihlberg had well over 1300 pages in print, an output comparing quite favourably with that of university professors of the time. He attended around 450 sessions of the Aargau Natural History Society, delivering 90 addresses of which the majority communicated original research in geology. It was natural that he should have edited the Society's Mitteilungen. In 1888, at the age of forty-eight, he received an honorary doctorate from the University of Basle.⁵⁶

When Einstein took Miihlberg's class in geology and physical geography, he was taught by one of Switzerland's greatest geologists, a kindly and distinguished man of fifty-five. The young man made an impression on his teacher. Miihlberg, who died in 1915, remembered Einstein as a clever pupil.⁵⁷ Einstein came to know Miihlberg in a personal way, too. It was the custom at Aarau to organise excursions every year for the pupils. In June 1896 twenty pupils in the highest classes at the trade school and the Gymnasium enjoyed a three-day walking tour led by Miihlberg. The group travelled to the eastern Swiss canton of Appenzell. There Miihlberg directed a climb of the 2700-metre peak Siintis. He and his fellow tourists crossed snow fields despite inhospitable weather.⁵⁸ Potential tragedy dogged the expedition. Einstein suffered a bad fall and was saved by the quick action of one of his fellow pupils.⁵⁹

Einstein was fortunate in a third science teacher at Aarau. More traditionally minded than either Miihlberg or Tuchschmid was his mathematics teacher, Heinrich Ganter. A native of Baden, Ganter attended the hdhere Btirgerschule in Freiburg im Breisgau and then continued at a private school in Frankfurt am Main. After working in industry for several years he served as a lieutenant in the Franco-Prussian War. He then entered his father's mill. The business failed, and he was forced to follow another calling. He chose teaching. By 1877 Ganter found himself an instructor at the Realgymnasium in Karlsruhe. His advancement limited by an incomplete education, thirty-year-old Ganter decided to return to school. He spent three years studying mathematics at the universities of Berlin and Zurich. While a student at Zurich he worked as an assistant for higher mathematics at the Polytechnic and at the local Gymnasium. He received a doctorate from Zurich in 1884. Two years later he arrived at Aarau.⁶⁰

Ganter was a good mathematician, but also a leading mathematics teacher. He told a colleague at Aarau that he was not really talented enough for a career in higher mathematics, but he could teach, 'something that many speculative gentlemen cannot do'.⁶¹ Ganter, together with his friend the Polytechnic professor Ferdinand Rudio, wrote a school textbook on analytical geometry.⁶² It was a text that Tuchschmid used when teaching mathematics in the Gymnasium at Aarau. The book surely reflected Ganter's instruction in mathematics. A particular achievement of Ganter's lay in presenting rigorous concepts to pupils in the trade school, those who, in the opinion of Tuchschmid, 'generally see mathematics quite differently from gymnasiasts'.⁶³ A former pupil of Ganter's wrote that he 'never treated us demeaningly, but taught us as men'. From the 1890s Ganter's favourite author was Friedrich Nietzsche. A colleague saw Nietzsche's thoughts reflected in Ganter's deep commitment to mould in his pupils a beautiful and strong character. His former pupil the Polytechnic professor Ernst Meissner remembered Ganter as a teacher who, far from transmitting mere practical information to prepare a pupil for a career, educated the heart and character and truly civilised his charges. If all teachers were like Ganter, Meissner insisted, there would be no need for school reform.⁶⁴

Later in life Einstein remembered his congenial year at Aarau. In 1952 he wrote to Guido Fischer of the Aarau Art Collection that the school remained for him ⁴the most satisfying image of this kind of cultural institution'.⁶⁵ What struck Einstein most forcefully, he went on, was the freedom of instruction and learning that he had experienced there. It was a freedom traditional at Aarau and, despite superficial resemblances, one not emerging from the process of school reform in northern Germany. The atmosphere created by Einstein's science and mathematics teachers would have appealed to a great many pupils, but in Einstein it struck a particularly resonant chord. Einstein would have found in Miihlberg a practising scientist who unpretentiously and arduously dedicated himself to understanding natural events. Ganter would have presented algebra and geometry as clear and vibrant domains of learning. From Tuchschmid Einstein would have received a feeling for the practical applications of physical laws and a prejudice to avoid encyclopaedic compilation in favour of seeking fundamental theories of nature. These values were among the ones that Einstein carried to his later career.

Einstein's final examinations at Aarau

How the Aarau experience affected Einstein is revealed in the record of his trade-school leaving examinations, which he wrote on 18, 19 and 20 September and defended orally on 30 September. In registering for the examinations he followed all the usual procedures, since he submitted a short vita to the canton's instructional commission.⁶⁶ By the time that he applied Einstein knew which of his teachers would formulate the examination questions. Among other examiners Ganter was responsible for algebra and geometry, Tuchschmid for physics, Miihlberg for natural history, and the old philologist Hunziker for French. Other written and oral examinations were set in German language and literature and in chemistry. History and descriptive geometry carried only oral interrogations.⁶⁷ Conforming to the federal policy in such matters, the Polytechnic sent two observers to Aarau, presumably to attend the oral defences; one of the two, in the autumn of 1896, was Einstein's sympathetic adviser Albin Herzog.⁶⁸ Einstein did not disappoint the Zurich engineer. He received straight sixes—the highest possible grades—in his mathematics and physics examinations, a record setting him clearly above the heads of his fellows.⁶⁹

The three mathematical problems that Einstein answered in his examination papers were similar to those set during this period in Prussian Realgymnasien. They were easier than questions asked, for example, in Hamburg Oberrealschulen.™ One of the geometrical problems was in trigonometry, where Einstein calculated the angles of a triangle after having been given its sides. He used logarithmic tables to obtain numerical results. His written answer was evidently a fair copy, for in marginal comments on the paper Ganter noted an error in transcription (Abschreiben).¹¹ A second problem in analytical geometry involved solving a second-order, inhomogeneous equation. This time Einstein was less sure how to proceed, and his answer is complete with false starts. At one point he began to solve a quadratic equation correctly, only to cross out his calculations. Something farther along must have caught his eye.⁷²

The final geometrical problem inscribed a circle in a triangle and gave the. line segments connecting the median to each of the apices of the triangle; their ratio was 1:2:3. Einstein had to find the radius of the circle in terms of the smallest line segment. This he did by remembering a general equality for the three angles of a triangle, a, y:

sin² (a/2) + sin² (/3/2) + sin² (y/2) + 2 sin (a/2) sin (£/2) sin (y/2) = 1.

With substitutions this identity reduced to a cubic equation. Einstein found the three roots by invoking the general formula for solving such an equation and by then evaluating the square-root discriminant in the formula with the help of a trigonometric substitution and logarithmic tables. Though it depended on instant recall of complicated mathematical and Romans are simply two objects, among others, for archaeological and historical research.' Exclusive instruction in mathematics and natural sciences, he continued, would in fact provide a better general education than would instruction limited to the philological specialities. Only mathematics and natural sciences, Mach argued, showed how to elucidate the economical organisation and organic association' of new concepts.² The second passage comes from a petition of 1888 circulated by the reactionary Gymnasium professor at Heidelberg, Gustav Uhlig. The petition attracted more than 4000 signatures, including 500 of the 1500 German university Dozenten. Uhlig's petition emphasised 'that the German nation has every reason to be grateful for that which the Gymnasien have attained and will attain'. It urged that the Gymnasien remain bastions of instruction in Greek and Latin. The signers would accept only minor changes in the educational system. They feared that the Gymnasien, *a national blessing of the first order', would be weakened by 'the zeal of their opponents'.³ Uhlig's and Mach's points of view defined the limits of debate for more than a decade.

The reform struggle centred on Germany, and within Germany on the kingdom of Prussia. Control of educational policy in the German Empire from 1870 to 1918 was retained by the indiyidual German states, even though in practice the model set by Prussia, the largest and most populous state, was imitated widely. Throughout Germany the entire pattern of secondary education changed dramatically over the period 1890-1900. Before this period, graduates of the Gymnasien (the classical schools offering Greek and Latin) retained many official privileges not extended to graduates of the Realgymnasien (the semi-classical schools offering Latin but not Greek) and the Oberrealschulen (the non-classical schools offering neither Greek nor Latin). Although in the early years of the German Empire the Prussian Realgymnasien were awarded the right to send students to the universities to study modern languages and natural sciences and in 1882 the same privilege was extended to the Oberrealschulen, until 1900 most university programmes and many government positions remained closed to students trained in these Realanstalten. Only in 1901 did the Prussian educational authorities grant the Realanstalten virtual parity with the Gymnasien. The other German states soon followed the lead of Prussia.

Many more pupils attended Gymnasium in Prussia than in all the other states of Germany combined. In 1895 enrolment at Prussian Gymnasien exceeded 80 000, while in the state with the second largest school system, Bavaria, it reached only 18 000; in third place came Wiirttemberg with 6400 pupils.⁴ Einstein attended Gymnasium in Munich, capital of Bavaria. The smaller secondary-school system of nineteenth-century Bavaria differed from that of Prussia in several respects. The former was split for the most part between classical Gymnasien offering Latin and Greek and

Realschulen offering neither. In addition, Bavarian Gymnasien devoted more time to geography, history, and German than did their northern German counterparts.⁵

What can we say about Einstein's personal experience with Bavarian secondary-school education at his institution of instruction, the Luitpold Gymnasium in Munich?⁶ By German standards it was a large Gymnasium. During the years of Einstein's attendance the school grew from 684 pupils in 1888 to 1330 pupils in the autumn of 1894.⁷ Around the middle of the 1890s the school instructed seven per cent of all Gymnasium pupils in Bavaria. Most of the pupils were Catholic; only five per cent were Jewish, somewhat greater than the proportion of Jewish residents in the city of Munich.⁸ In Einstein's time the Luitpold Gymnasium had a reputation as an enlightened school. The mathematician Abraham A Fraenkel, who entered the Luitpold twelve years after Einstein did. characterised the rector there, Dr Wolfgang Markhausen, as a kind and generous man who had established a liberal atmosphere at the school during the late 1880s and 1890s. Fraenkel contrasted Markhausen with his replacement in 1902, a slightly ridiculous martinet who invoked a curfew for his charges and forbade them to see manv Munich plays, including some bv Lessing and Schiller.⁹

At Markhausen's Luitpold Gymnasium Einstein enjoyed what passed for progressive instruction in the exact sciences. During his last year and a half he used as a text one of the later editions of Viennese school inspector Josef Krist's Essentials of Natural Science. Topics from the text included the distinction between chemistry and physics, the rigid and the fluid body, gases and gas laws, and heat.¹⁰ In the 1864 preface to the first edition of his Essentials Krist was clear that experiments formed the basis for natural laws. Taking issue with the dominant view of the time in Prussia, where physics was taught as a branch of mathematics, Krist insisted that physics remained *a science of experience' which had to be taught by appealing to intuition. By the fifth edition of 1872 Krist emphasised that he made less use of 'rigorous scientific systems' than of pedagogical and didactic principles. No dry prose could replace, in his view, the living word of a teacher. His book could only help the teacher instruct the pupil to distinguish 'through experiment the true from the untrue', and 'to draw the correct consequences from observations and thus formulate the correct laws in words'. Krist expressed the traditional hope that his pupils would obtain from physical instruction not only a strong dose of inductive logic but also the ability to express their thoughts precisely in words.¹¹ Though it differed from the usual Gymnasium fare, Krist's was an empiricist compilation. In the hands of an uninspiring teacher it could easily have become a burden for the pupils. We can only guess about how Krist's book was presented to Einstein by his mathematics and physics teachers Gottlieb Effert and Joseph Ducrue.¹²

We do know, nevertheless, that Einstein was privileged from 1888 to 1891 to have Adolf Sickenberger as a mathematics teacher. Sickenberger successfully completed Gymnasium at Aschaffenburg and in 1869 at the age of twenty-one became certified to teach mathematics and physics. He passed through various posts before arriving at the Luitpold Gymnasium. Sickenberger rose rapidly as the private tutor of crown prince Rupprecht, and in 1881 he became a member of the Bavarian chamber of deputies. A vocal partisan of school reform, he sat as director of the Realschulman-nerverein, the German association that demanded reform of formal, sterile, and impractical instruction in the secondary schools. In 1891 Sickenberger was called to become the first rector of the Luitpold-Kreis Realschule in Munich.¹³

Throughout Einstein's five and a half years at the Luitpold Gymnasium, he was taught mathematics from one or another edition of the separately published parts of Sickenberger's Textbook of Elementary Mathematics. When it first appeared in 1888 the book constituted a major contribution to reform pedagogy. Sickenberger based his book on twenty years of experience that in his view necessarily took precedence over 'theoretical doubts and systematic scruples*. At the same time Sickenberger made much use of the recent pedagogical literature, especially that published in the pages of Immanuel Carl Volkmar Hoffmann's Zeitschrift fur mathema-tischen und naturwissenschaftlichen Unterricht, the leading pedagogical mathematics journal of the day. Following in the tradition of the reform movement, he sought to present everything in the simplest, most intuitive way possible. He opposed introducing scientific rigour and higher approaches in an elementary text. He emphasised that he would follow neither the synthesis of Euclidean geometry nor the so-called analytical-genetic approach. He opted for a great deal of freedom in the form of presentation because he believed that a textbook was no more than a crutch for oral instruction. The spoken word, in Sickenberger's view, could infuse life into the dead forms of the printed text. Too often, he insisted in the preface to his text, mathematics was seen and valued 'as the pure science of reason'. In reality, he continued, mathematics was also 'an essential tool for daily work'. In view of the practical dimension of mathematics Sickenberger sought most of all to present basic propositions clearly rather than to arrive at formal conciseness. Numerous examples took the place of long, complicated, and boring generalities.¹⁴ In addition to the usual rules of arithmetic Sickenberger introduced diophantine equations. To solve three linear, homogeneous, first-order equations with three unknowns he specified determinants and determinant algebra. Then he went on to quadratic equations and logarithms. In the second part of his book, Sickenberger treated plane geometry.

According to a biography of Einstein written by his step-son-in-law, Rudolf Kayser—one that the theoretical physicist described as 'duly accurate'—when he was twelve years old Einstein fell into possession of the 'small geometry book' used in the Luitpold Gymnasium before this subject was formally presented to him.¹⁵ Einstein corroborated Kayser's passage in autobiographical notes of 1949, when he described how at the age of twelve 'a little book dealing with Euclidean plane geometry' came into his hands 'at the beginning of a school year*. The lucidity and certainty' of plane geometry according to this 'holy geometry booklet' made, Einstein wrote, ⁴an indescribable impression on me'. Einstein saw here what he found in other texts that he enjoyed: it was 'not too particular' in logical rigour but made up for this by permitting the main thoughts to stand out clearly and synoptically'.¹⁶ Upon working his way through this text, Einstein was then presented with one of the many editions of Theodor Spieker's geometry by Max Talmey, a medical student at the University of Munich who dined with the Einsteins and who was young Einstein's friend when Einstein was between the ages of ten and fifteen. We can only infer from Einstein's retrospective judgment that the first geometry book exerted an impact greater than that produced by Spieker's treatment, by the popular science expositions of Aaron Bernstein and Ludwig Buchner also given to him by Talmey, or by the texts of Heinrich Borchert Liibsen from which Einstein had by the age of fourteen taught himself differential and integral calculus.¹⁷

Which text constituted the 'holy geometry booklet ? In his will Einstein gave ⁴all his books' to his long-time secretary Helen Dukas. Present in this collection are three bearing the signature \J Einstein': a logarithmic and trigonometric handbook, a textbook on analysis, and an introduction to infinitesimal calculus. The signature is that of Einstein's father's brother Jakob, a business partner and member of Einstein's household in Ulm and Munich. He presented the books to his nephew Albert. A fourth book in Miss Dukas's collection, which does not bear Jakob Einstein's name, is the second part of a textbook on geometry, a work of astronomer Eduard Heis's which was rewritten after his death by the Cologne schoolteacher Thomas Joseph Eschweiler.¹⁸ Without offering reasons for his choice Banesh Hoffmann has recently identified Heis and Eschweiler's text as the geometry book that made such an impression on Einstein.¹⁹ Yet, assuming that Kayser's unambiguous reporting is correct, it is far more likely that the geometrical part of Sickenberger's text was what Einstein referred to in his autobiographical notes. Sickenberger's exposition was published seven years after that of Heis and Eschweiler, and unlike the latter it appeared with a Munich press. Because it was used in the Luitpold Gymnasium, copies would have been readily available to Uncle Jakob or to whoever first acquainted Einstein with Euclidean geometry.

The Luitpold Gymnasium was, in the early 1890s, a good school of its type, and Einstein could have received a fine education there. His grades across the board were, in fact, excellent, in mathematics and German as well as in Latin and Greek.²⁰ Yet we know that the young man found it inflexible and stultifying. In an essay written shortly before his death Einstein elaborated on his passage through the 'authoritarian' Munich school. He contrasted instruction at the Luitpold Gymnasium with that which he would later receive in democratically inclined Switzerland. The Munich system, he noted, was based on drill, external authority, and ambition'. In the text of his essay there then follows an unusual sentence. True democracy", Einstein wrote, ⁴is no empty illusion.'²¹ By these words he meant to emphasise the democratic quality of Swiss education and to indicate that it was something extremely precious. The sentence may be taken as a direct indictment of his Munich education in a second way, as well. In the course syllabus for Einstein's German class during his last year at Munich virtually an identical wording appears as the theme set for one of the pupil essays. There the sentence reads: The truth is no empty illusion.' Pupils were expected to comment on this thought by referring to a play written by the nineteenth-century poet, free thinker, and revolutionary Johann Ludwig Uhland: Ernst, Duke of Swabia.²² Einstein's appeal to the Gymnasium essay—if, indeed, that is what he intended—is an unequivocal rejection of his years at the progressive Luitpold Gymnasium. We can only speculate on what irreparable damage might have been inflicted on the young genius had Einstein attended a more traditionally inclined secondary school.

Einstein's black picture of the Luitpold Gymnasium gives a misleading impression that the school offered reactionary and inhumane instruction. His retrospective vision was certainly coloured by intense feelings directed against a Germany that had allowed the rise of fascism. Recognition of this later antipathy must not obscure our knowledge that even as a youth Einstein was hostile to some of the dominant values of southern Germany. One suspects that at least a part of this hostility was directed against authority of any kind. In December 1894 Einstein left the Luitpold Gymnasium during the middle of his sixth year. He parted using a friendly physician's note citing the necessity of leave due to his 'nervous exhaustion', although Philipp Frank reports that before Einstein could use his fabricated medical excuse he was asked to go by one of his teachers because his disruptive presence disturbed the other pupils.²³ Einstein took with him a letter from his mathematics teacher attesting to his abilities, but he knew that without the final certificate called the Abitur he would be ineligible to become a higher-level secondary-school teacher; excluded would be higher positions in the military, postal, mining, and railway services and in all other government operations. Einstein placed himself outside the intellectual life of a society that valued culture and formal education highly. He wanted none of it.

Personal factors sped Einstein's decision to leave the Luitpold. For the preceding six months fifteen-year-old Einstein had been boarding at the home of an older woman. After some years of success the electrical manufacturing business of his father and his uncle Jakob had failed, and the extended family decided to relocate and set up shop in Milan. Einstein missed his family; letters that he received from Italy portrayed a happy life. Young Einstein liked to ramble in the countryside around Munich, but he had never been on a long trip.²⁴ He could not resist the temptation to flee south.

Italy, in the middle 1890s, was collecting its breath after having plunged into the Second Industrial Revolution. At the end of 1894 the kingdom had just come through a lustrum of financial austerity caused by rapid expansion, during the 1880s, in manufacturing, railways, and public ventures. Gross fiscal malfeasance on the part of the federal cabinet coupled with a state of apprehended insurrection forced the second Crispi administration to curb industrial expansion. Liquid capital was not readily available among Italian investors. An entrepreneur from northern Europe, bringing his own assets, could reasonably hope to set up a profitable venture. In looking south to Lombardy and the Piedmont, Hermann and Jakob Einstein focused on the most dynamic part of the industrialising nation. In the two provinces lay most of Italy's chemical and manufacturing plants. A rail grid connected the interior to domestic and foreign markets and to port facilities around Genoa and Venice. Electricity ran the northern economy. Hydroelectrical generating stations dotted the southern foothills of the Alps at the same time that smaller, coal-burning stations proliferated.²⁵

Albert Einstein spent most of 1895 in Pavia, whence his family had moved from Milan in the hope of finding a better business climate. The Pavian site of the company Einstein and Garrone was typical of late nineteenth-century, northern Italian industrial architecture. The brothers Hermann and Jakob established separate households in the relatively small university town.²⁶ There, facing few responsibilities and no pressures in a serene, foreign country, Albert definitively rejected his homeland. Even before leaving Munich Einstein had thought about giving up German allegiance, but apparently he took this resolve soon after his arrival in Italy while on a hike to visit cousins in Genoa.²⁷ No longer a citizen of Germany, the young man avoided the opprobrium of spending three years in the German army as an ordinary soldier.²⁸ He was accordingly free to travel through Germany without risking arrest as a draft dodger.

The pleasure of Einstein's new Italian home was tempered by economic realities. As the family business continued to flounder, Einstein was persuaded by his parents to follow the solid career of electrical engineering, a known quantity in the Einstein household. To become an engineer required more education. Without the Abitur Einstein could not hope to matriculate at a German university, or even at a German institute of technology. The one path open to him in German-speaking Europe lay in nearby Switzerland.

*In 1895 at the age of sixteen I came to Zurich from Italy', Einstein wrote a lifetime later. His purpose in going to Zurich was to study at the famous Federal Institute of Technology, or Polytechnic. He knew that he could attend the Polytechnic if he passed an entrance examination. Beyond this clear goal, however, he had few thoughts. Let us listen to Einstein again: 'I was a conscientious but unassuming young man who had acquired his meagre store of pertinent knowledge of the essentials through self-study. Eager for deeper understanding but endowed with few prerequisites and burdened with a poor memory', formal study was hard for him. 'With a feeling of well-founded uncertainty', Einstein, apparently through the intercession of his mother, was allowed to sit for the entrance examination in the engineering section even though he was two years younger than the regulations specified.²⁹ He did very well in mathematics and physics but failed modern languages, zoology, and botany. Einstein remembered that his examiners were 'patient and understanding'. The rector of the Polytechnic, professor of engineering mechanics Albin Herzog, advised the young man to attend the technical division of the nearby cantonal secondary school in Aarau. In a year he could graduate and in this way satisfy the entrance requirements at Zurich.³⁰

We can obtain some idea of the extent to which he would have impressed Herzog from an essay written by Einstein bearing the title, *On the Investigation of the State of the Ether in the Magnetic Field'. Einstein sent the essay to his mother's brother, Casar Koch, a successful broker in Brussels of whom he was fond. Accompanying the undated manuscript was an undated letter, where Einstein explained that he was soon supposed to study at the Zurich Polytechnic. This course of action carried 'significant difficulties', for Einstein was then at least two years younger than he should have been to matriculate; Einstein added that he would write to Koch about the outcome. Because the entrance age at the Polytechnic was eighteen, from Einstein's remark it is certain that his letter and the accompanying manuscript were written after March 1895 and before the early autumn of the same year, the latest date when he could have taken the Polytechnic entrance examination.³¹

Although the essay was, in his words, more a 'programme' than a real contribution, it furnished his respected uncle with evidence of Einstein's having mastered much of Heinrich Hertz's electrodynamics. Einstein began by observing how an electric current set up a potential state in the ether, a state known as the magnetic field. He emphasised how Hertz—the only authority cited—had revealed the dynamic nature of electromagnetic phenomena. The programme that he wanted to follow, but at the moment could not see how to carry out, involved determining the potential state of the ether by measuring its elastic deformation, a phenomenon that could be related directly to changes in the velocity of ether waves. Most revealing in the essay is Einstein's methodological orientation. Near the end of his five-page text he remarked: 'Quantitative research on the absolute values of the density and elastic force of the ether can, so I believe, only begin if qualitative results exist which are connected with certain ideas.' Experiment formed the basis of physical knowledge, in his view, but the physicist had to be guided in the first instance by a clear, one might interpose an intuitive, apprehension of nature's laws.

The impact of the cantonal school at Aarau

With these views of physics in mind Einstein spent most of an academic year at the Aargau cantonal school in Aarau, capital of the fertile, northern canton that encompasses the area around the confluence where the Limmat and Reuss run together to form the river Aare. Aargau was a pastoral canton, supporting tobacco-growing, silk ribbon-weaving, and straw-plaiting occupations. At the end of the nineteenth century Aargau comprised 200 000 people, slightly less than seven per cent of the population of Switzerland. Nearly all residents spoke German, and somewhat more than half were Protestant. The 1885 constitution of Aargau reflected the increasingly democratic movement that had spread across late nine-teenth-century Switzerland. The legislature that sat at Aarau contained one representative for every 1100 inhabitants, and all laws that it enacted had to be approved by an obligatory referendum. In 1900 around 7000 inhabitants lived in the capital and largest town in the canton. From Aarau Zurich was about half an hour distant by train.³²

Einstein would have found Aarau congenial because of its historically progressive attitude towards Jewish residents. When in 1798 the French invaders proclaimed a Swiss republic, they preserved tradition by denying civil rights to Jews, who were treated as foreigners. Jews remained in Switzerland at the pleasure of municipal magistrates and their councils. The largest Jewish population in early nineteenth-century Switzerland established itself at Aarau, and in 1824 the far-sighted citizens of Aargau granted Jews the privilege of citizenship and guaranteed their schools and institutions. The Christian burghers did not see fit, however, to allow Jews free movement from one town to another. That right came a generation later in federal legislation following the ferment of 1848. Berne gave citizenship to all Swiss residents without regard to religion, although it, like other federal governments of the period, did not initially presume to dictate how its constituent members, the cantons, enfranchised voters for local elections. Aargau Jews became totally emancipated in 1863. Three years later Berne guaranteed freedom of belief to all Swiss citizens.³³ Throughout Switzerland cantonal governments supported higher secon-

21 (1979) и 27 (1982), перепечатано благодаря любезности Springer-Verlag; глава 7, Europa: Журнал междисциплинарных исследований 2, № 2 (1979); глава 8, Материалы Девятой международной конференции по общей теории относительности и гравитации, под редакцией Эрнста Шмутцера (Берлин-ГДР, 1983); глава 9, Исторические исследования в физических науках, седьмой ежегодный том, под редакцией Рассела МаКкормаха (Принстон, 1976), перепечатано с разрешения издательства Принстонского университета. Разрешение на цитирование опубликованных и неопубликованных работ Альберта Эйнштейна получено с благодарностью от Еврейского университета в Иерусалиме.

Мы живем в эпоху, поощряющую экономию выражения. Соответственно, в примечаниях после каждой главы используются, по возможности, стандартные или легко понятные сокращения названий журналов и источников. Тем не менее, было бы неплохо указать здесь на некоторые из них:

Diet. Sci. Biog.: Научно-биографический словарь Эд Чарльз Джиллиспи, 16 томов (Нью-Йорк, 1970-6);

История. Жеребец. Физические науки: исторические исследования в области физических наукежегодные тома 1-3 (1969-71) Эда Рассела Маккормаха (Издательство Пенсильванского университета); ежегодные тома 4-7 (1974-6) Эда Рассела МаКкормаха (издательство Принстонского университета); ежегодные тома 8-10 (1977-9) ред. Рассела МаКкормаха, Льюиса Пайенсона и Р. Стивена Тернера (Издательство Университета Джона Хопкинса); из тома 11 (1980), выходящего раз в полгода и редактируемого Джоном Л. Хейлброном (Издательство Калифорнийского университета).

Если не указано иное, все диссертации являются докторскими (PhD или Dr phil); в ссылках указывается год публикации (в Германии) или представления (в Северной Америке) вместо года защиты.

Ссылки и источники для иллюстраций приведены в отдельных подписях.

Мои исследования были щедро поддержаны Исследовательским советом по социальным и гуманитарным наукам в Оттаве, Немецкой академической организацией Austauschdienstes в Бонне и фондом CAFIR Монреальского университета.

Sie kann der Zufall gaukelnd nicht verwandeln.

Hab ich des Menschen Kern erst untersucht

So weiss ich auch sein Wollen und sein Handeln.

—Schiller, Wallensteins Tod.

Западный Монреаль

1 Образование Эйнштейна: математика и законы природы

Неправильно понятое наследие гимназии Луитпольда

Эйнштейн получил формальное высшее образование в 1888-1900 годах. За последние пять поколений реформе естественных наук и преподаванию математики никогда не уделялось столько внимания, как в этот тринадцатилетний период. Брожение распространилось по всей немецкоговорящей Европе — от Кенигсберга на Балтике до Берна в предгорьях Альп, от немецких анклавов в Румынии до ганзейских городов на Северном море. Писатели того времени называли это Schulkrieg, войной за школы. Это была борьба между сторонниками классических ценностей, связанных с обучением на латыни и греческом, и сторонниками преподавания современных языков и естественных наук. Вопрос задавался снова и снова: что обеспечивает лучшую подготовку к жизни, абстрактную и непрактичную восприимчивость к благородным ценностям или конкретное обучение практическим искусствам? Было бы неверно описывать простым способом ход этой сложной борьбы. Она включала в себя профессиональные и эстетические цели инженеров, правительственных чиновников, университетских профессоров и учителей средних школ. Кайзер Германии Вильгельм II проявил личный интерес к этому делу. Страсти накалялись по мере обсуждения новых учебных программ и процедур сертификации, поскольку будущее многих профессий висело на волоске.¹

Два отрывка указывают на основные направления великой дискуссии об образовании в центральной Европе конца девятнадцатого века. Первое взято из выступления физика Эрнста Маха, либерально настроенного мыслителя, чьи труды произвели глубокое впечатление на молодого Эйнштейна в 1886 году. Мах был категорически против монополии классической филологии на подготовку учащихся к поступлению в университет. Глупо, по его мнению, требовать от будущих врачей и ученых знания греческого и латыни: "В новое время греки посещают школы, а также восемь швейцарских университетов, академий или факультетов. В богатом кантоне Аргау, где не было университета, средняя школа была вершиной образовательной пирамиды. Основанная на публичной подписке в размере 6982 швейцарских франков в 1802 году, школа первоначально предлагала обучение современным языкам и естественным знаниям. Город Арау разместил его в трехэтажном здании больницы, построенном в 1780-х годах и в двадцатом веке все еще используемом под школьную химическую лабораторию и школу для девочек. В 1804 году частная школа разделилась на два отделения. Техническое отделение готовило учеников для мира коммерции, а филологическое отделение уделяло особое внимание классическим языкам. Девять лет спустя школа была санкционирована и частично финансировалась кантоном Аргау. В то время, когда старшие преподаватели получали около 1500 франков в год, кантон пообещал оказывать ежегодную поддержку в размере 10 000 франков, а город Арау пожертвовал 22 000 франков на физический кабинет, библиотеку, математические инструменты и минералогическую коллекцию.³⁴

В течение следующих двух десятилетий школа приобрела профессоров математики, физики и химии, а также естественной истории. После получения частных пожертвований на общую сумму 150 000 франков, в 1826 году техническое отделение было преобразовано в трехклассную Gewerbeschule, или торговую школу. В конце 1820-х - начале 1830-х годов предполагалось, что ученики торговой школы будут тратить четверть своего времени на физические науки и пятую часть - на математику, которая включала элементы дифференциального и интегрального исчисления. Эти требования совпадали с требованиями самых передовых Realschulen в немецкоязычной Европе того времени. Современному наблюдателю бросается в глаза постановление 1832 года о том, что ученики ремесленного училища проводят один день в неделю в школьной химической лаборатории.³⁵Это положение становится еще более примечательным, если вспомнить, что первой учебной лабораторией по химии в немецком университете была лаборатория, основанная в 1832 году Иоганном Вольфгангом Доберейнером в Лейпциге.³⁶Благодаря неизменно высоким стандартам и надежной финансовой базе, ученики и их родители выразили непоколебимое доверие к школе. С 1830 по 1900 год посещаемость обычно составляла более ста постоянных учеников.

С учреждением в 1855 году федерального политехнического института в Цюрихе два старших класса ремесленного училища приобрели характер подготовительной школы. В 1860 году Политехнический институт признал свидетельство об окончании ремесленного училища в Арау, наряду со свидетельствами школ во Фрауэнфельде, Берне и Женеве, в качестве вступительного билета, освобождающего его владельца от обязанности сдавать обязательный квалификационный экзамен.³⁷Поскольку учебный год в Арау заканчивался в апреле, а в Цюрихе начинался осенью, курс обучения в профессиональной школе был продлен на полгода - до трех с половиной лет. Среди первых учеников, поступивших в политехнический институт по новой схеме, был Фридрих Михльберг, впоследствии профессор геологии Эйнштейна в Арау. К середине 1880-х годов большинство швейцарских высших учебных заведений пользовались привилегией направлять выпускников непосредственно в политехнический институт, хотя федеральное правительство, похоже, особенно высоко ценило учебное заведение Арау.³⁸Когда в 1885 году он подтвердилmodus vivendi образовательного совета Арау-политехнического объединения федерального департамента внутренних дел разъяснил, каким образом в принципе он оставляет за собой право выбирать экзаменаторов для выпускных экзаменов, или Maturitatspriifung. На практике эта оговорка означала, что несколько профессоров Политехнического института помогали сдавать экзамены в ремесленном училище.³⁹

Тогда Эйнштейн обнаружил в Арау необычную среднюю школу. В ней было три отделения. Старейшей была гимназия, предлагавшая обучение, сравнимое с тем, которое было достигнуто десятилетием позже, в четыре наивысших года прогрессивной немецкой гимназической реформы. Там латынь была обязательной, а греческий необязательным. Вторым отделением была школа ремесел, где Эйнштейн зарегистрировался. Она предлагала подобную учебную программу на старших курсах немецкой высшей школы; поскольку греческий и латынь были предметами по выбору, Эйнштейн освободился от мертвого языкового плена, доминировавшего в его образовании в Мюнхене. Третье отделение представляло собой двухгодичную коммерческую школу, только что созданную в том году как для девочек, так и для мальчиков. В качестве пристройки к кантональной школе имелась пятилетняя прогимназия, направлявшая учеников в гимназию или, при желании, в ремесленное училище.

В своей столетней ретроспективе 1902 года учитель физики Эйнштейна Август Тухшмид описал Арау в 1890-х годах как Реформаторскую школу, где было свободное передвижение между гимназиями, Настоящими гимназиями и Высшими учебными заведениями. Тухшмид гордился тем, что в Арау гимназисты могли готовиться к поступлению в политехнический институт и что технические специалисты могли изучать латынь в ожидании медицинской или стоматологической карьеры. В этом многообразии было единство, предложил он. Здоровое образование заключается не в большей децентрализации и специализации, не в стереотипном единообразии, "а скорее в организации, при которой учитываются индивидуальные таланты — те, которые обычно определяют будущее направление развития молодежи".⁴⁽¹ Именно эту философию изложили в середине 1890—х годов самые радикальные немецкие реформаторы школьного образования.

Сокурсники Эйнштейна представляли собой однородную группу. В 1895/96 году в кантональной школе обучались 163 обычных ученика и 5 госпитальеров, учеников, не обучавшихся по программе получения диплома. В гимназии обучалось 62 ученика, в ремесленном училище - 65, в коммерческом училище - 36. Из 163 постоянных учеников только шестеро были евреями, двое были зарегистрированы в ремесленном училище. Эти шестеро евреев составляли три процента еврейского населения Арау. Хотя многие ученики приехали из швейцарских кантонов за пределами Аргау, только пятеро были иностранцами, четверо из них учились в ремесленном училище. В Арау сокурсники считали Эйнштейна необычным молодым человеком. Еще больше он отличился своими заявленными карьерными планами. Осенью 1896 года восемь из девяти учеников, окончивших гимназию, стремились изучать юриспруденцию или медицину в университете; девятый указал в качестве своего выбора химию, предположительно в университете. Среди восьми коллег Эйнштейна, окончивших торговую школу, больше всего хотелось получить свободную профессию в политехническом институте; один поступил туда, чтобы стать учителем средней школы. Только Эйнштейн был равнодушен к профессии. Он больше не хотел становиться инженером. Вместо этого он поступил в политехнический институт изучать математику и физику".⁴¹

В Арау Эйнштейн жил рядом с одним из учителей кантональной школы, и этот опыт позволил ему почувствовать меру независимости учителя. По настоянию профессора он остановился в доме профессора истории Йоста Винтелера.⁴² Винтелер был выдающимся филологом и страстным натуралистом-любителем. Эйнштейн стал членом семьи, братом юного выводка Винтелеров. Он поддерживал связи с семьей на протяжении всей своей жизни. Когда в 1899 году дочь Винтелера обратилась за советом по поводу предложения руки и сердца, она написала Эйнштейну. Следуя его настоянию, младшая сестра Эйнштейна Майя три года училась в Арау. В семье Винтелеров ей был оказан теплый прием, поскольку в 1910 году она вышла замуж за сына Йоста Пауля. Похоже, что как раз в то время, когда родители Эйнштейна отправили его на путь, ведущий к профессии, молодой человек открыл для себя суррогатную семью.⁴³Здесь я не могу подробно останавливаться на личных отношениях Эйнштейна с Винтелерами. Скорее, я несколько подробно рассмотрю научное образование Эйнштейна в Арау.

Переход Эйнштейна был в некоторой степени неортодоксальным. Он прибыл поздно в октябре 1895 года на третью четверть семестра и сидел в третьем классе профессионального училища. Там он был на год или больше младше своих одноклассников. Оценки, которые он получал за трудолюбие и усвоение материала курса, поначалу были одинаково низкими. За последнюю четверть, закончившуюся в апреле 1896 года, он показал незначительные улучшения, за исключением итальянского языка, где он заработал пять баллов из возможных шести. По арифметике и алгебре он получил самую низкую оценку, один балл из шести. По своей собственной инициативе или по просьбе своих учителей Эйнштейн брал частные уроки французского языка, химии и естественной истории. После того, как Эйнштейн зарегистрировался на последние полгода обучения в Арау. его успехи в точных науках резко улучшились. За первую четверть нового года — май и июнь 1896 года — он получил шестерку по арифметике и алгебре, а по физике шестерку за трудолюбие и пятерку за усвоение материала.⁴⁴ Эйнштейн оставался в Арау до начала июля, когда он принял участие в ежегодном молодежном фестивале, и до начала сентября.⁴⁵ Пятого числа последнего месяца ректор записал итоговые оценки Эйнштейна за курс вместе с оценками других учеников четвертого, двухчетвертного класса профессионального училища. Оценки показывают, что Эйнштейн добился лишь некоторого прогресса в заполнении пробелов, выявленных в результате неудачного вступительного экзамена в политехнический институт. Среди своего класса он был лучшим по алгебре (6 баллов), геометрии (6), физике (5/6) и немецкому языку (4/5); он был одним из лучших по истории (5) и естествознанию (5); он был средним по начертательной геометрии (5) и химии (5); он был одним из худших по рисованию от руки (4) и техническому черчению (4); он был абсолютно худшим учеником по французскому (3/4) и географии (4).⁴⁶

Одной из главных достопримечательностей Арау летом 1896 года было недавно построенное здание школы. Когда Эйнштейн прибыл в конце 1895 года, он оказался бы в эпицентре большого волнения по поводу его строительства, поскольку физическая установка — все еще находящаяся в больнице восемнадцатого века — оставалась неизменной на протяжении поколений. Комнаты были низкими, узкими и темными, а на скамьях и письменных столах были вырезаны инициалы учеников.⁴⁷ В 1880-х и начале 1890-х годов директора школ вместе с Научным обществом Аргау призывали город и кантон предоставить больше места, особенно для преподавания естественных наук. Правительства ссылались на бедность и отказывались. Наконец, Культурное общество Арау предложило 100 000 франков за новое здание при условии, что строительство начнется не позднее июля 1894 года. Пожертвование Общества на 250 000 франков не дотягивало до суммы, рассчитанной городом на возведение нового здания, не считая покупки необходимой земли. Как раз в это время городу удалось приобрести, с помощью нескольких местных жителей, поместье политика всего за 150 000 франков. Город зарезервировал существующее здание под торговый музей и выделил восточную часть земли вместе с 50 000 франками для кантональной школы. Затем на кантон было оказано давление, чтобы он выделил оставшиеся деньги.⁴⁸

Новое здание открылось в 1896 году. Его спроектировал Карл Мозер, архитектор, который также разработал планы новых помещений Цюрихского университета. Структура Аргау представляла собой полностью современное четырехэтажное здание, увенчанное небольшой башней с часами. Безусловно, его любимой лабораторией был "физический кабинет". На месте находились двигатель переменного тока мощностью в две лошадиные силы с принадлежностями, токарный и фрезерный станки, столярный верстак, верстачный станок, точильный камень, различные инструменты, зубчатая передача, небольшая динамо-машина с принадлежностями для физических экспериментов, аккумуляторная батарея с распределительным щитом и гальванометром Эдельмана, а также проектор.⁴⁹ Эти положения были не чем иным, как экстраординарными для объединенной гимназии-Реального училища того периода. В очень немногих других местах немецкоговорящей Европы ученик оказался бы в такой непосредственной близости от столь прекрасной коллекции физических приборов.⁵⁰По словам одного бывшего ученика, это был физический институт, которому мог бы позавидовать небольшой университет.⁵¹ Эйнштейн был одним из первых молодых людей, получивших доступ к этой великолепной коллекции инструментов.

Здание было торжественно открыто прекрасным солнечным весенним днем 26 апреля 1896 года.⁵² Эйнштейн собрался вместе с остальными учениками и преподавателями, чтобы стать свидетелем публичных мероприятий и принять в них участие, одним из которых было присуждение почетной докторской степени Цюрихского университета старому филологу из Арау и историку Якобу Хунцикеру. Если бы Эйнштейн был внимателен, он бы заметил среди приглашенных высокопоставленных лиц реакционного профессора Гейдельбергской гимназии Густава Улига; Улиг, который выступал против Маха по вопросу преподавания классики, ранее преподавал латынь и греческий в Арау. На церемонии открытия Эйнштейн услышал бы обращение ректора, своего учителя физики Августа Тухшмида. Тухшмид подчеркивал, что школа должна была стать сильным оплотом высших принципов в жизни. По мере того как во внешнем мире усиливалась борьба за существование, школа должна была становиться все сильнее, направляя молодежь "к любви к истине, к мужеству быть правым, пробуждать и воспитывать чувство благородства и добра, а также бороться с эгоизмом". Кантональная школа прививала человеку понимание ценности общего образования, позволяя ему вести достойное существование. В то же время, продолжил Тухшмид, школа всегда придавала большое значение полезному обучению.⁵³ Эта формула хорошо сработала. Эйнштейн был не единственным учеником иностранного происхождения в Арау на рубеже веков, который позже получил Нобелевскую премию. Также выпускником школы был Пол Каррер, лауреат премии по химии в 1937 году.

В то время как на протяжении девятнадцатого века большинство ректоров Арау служили всего несколько лет подряд, Тухшмид занимал эту должность с 1889 года на протяжении всей Первой мировой войны. Он был руководящим духом, стоявшим за значительным расширением школы. Придя на должность преподавателя физики в 1882 году, он превратил свою дисциплину из самой плохо обслуживаемой науки в самую уважаемую. Такшмид был. довольно симпатичный, один из самых одаренных коренных жителей Швейцарии. Он окончил кантональ-ную школу Тургау и после периода частного обучения сдал экзамен в 1873 году. С самого начала он хотел стать учителем математики и естественных наук в средней школе, и еще до того, как ему исполнилось двадцать лет, его определили в такую школу в Бернской Юре, где он преподавал как на немецком, так и на французском языках. Через три года он переехал в Цюрих, чтобы учиться в политехническом институте, а также преподавать в Цюрихской ремесленной школе. Получив диплом политехнического института в 1880 году, он стал ассистентом того же профессора физики, который позже преподавал Эйнштейну, Генриха Вебера. Он оставался ассистентом в течение двух лет, пока не получил должность преподавателя физики в Арау. Когда он прибыл туда в 1882 году, он был потрясен маленькими, грязными и неадекватными помещениями, отведенными для занятий физикой. Четырнадцать лет спустя у него была одна из лучших физических лабораторий в Швейцарии.⁵⁴

В своем вдохновенном преподавании Тухшмид стремился к глубине, а не к широте. На своих занятиях он настаивал на том, что понятия бесконечно малого и дифференциала являются ключами ко всей продвинутой физике и математике. Один из его бывших учеников вспоминал, что "Введение Тухшмида в электрический ток" было блестящим примером экспериментальной физики, равным университетским лекциям. Во всех своих курсах Тухшмид стремился к ясности, доходчивости и точности. Он опустил те разделы физики, которые не основаны на строгих научных основаниях, или те области, которые дают повод для теоретических спекуляций. Он никогда не занимался болтовней на физические темы и не жалел усилий, чтобы донести фундаментальные законы и явления. Как и следовало ожидать, исходя из выбора им физического аппарата в 1896 году, основной интерес Тухшмида к

Арау находился в развивающейся области электротехники. В 1888 году город Арау избрал его членом своей консультативной комиссии по электрификации. Отчасти в награду за эту службу в 1918 году город присвоил ему звание почетного гражданина, став первым учителем кантональной школы, удостоившимся такого отличия.⁵⁵

Педагогическую деятельность Тухшмида поддерживал геолог Фрид-рич Михльберг, также учитель Эйнштейна. На столетнем юбилее школы в 1902 году Мюльберг наблюдал, как гармония природы была отражена в организации его школы: точно так же, как живой организм зависит от взаимной зависимости между его органами, так и в человеческих делах высшей целью для человека является служение своим собратьям. Если Тухшмид был педагогом-технологом. Мюльберг был педагогом-ученым. К 1900 году Мюльберг был широко признан лидером школьного движения. В то же время научные исследования доминировали в его неугомонной деятельности. Он написал "Окончательную флору Аргау", трактат о ледниковой геологии кантона и описания геологии гор Юра. К 1895 году у Мюльберга было напечатано более 1300 страниц, что весьма выгодно отличалось от результатов университетских профессоров того времени. Он посетил около 450 заседаний Общества естественной истории Аргау, выступив с 90 докладами, большинство из которых касались оригинальных исследований в области геологии. Было естественно, что он должен был редактировать Mitteilungen Общества. В 1888 году, в возрасте сорока восьми лет, он получил почетную докторскую степень Базельского университета.⁵⁶

Когда Эйнштейн посещал занятия по геологии и физической географии у Мюльберга, его преподавал один из величайших геологов Швейцарии, добрый и выдающийся человек пятидесяти пяти лет. Молодой человек произвел впечатление на своего учителя. Мюльберг, умерший в 1915 году, вспоминал Эйнштейна как способного ученика.⁵⁷ Эйнштейн познакомился с Мюльбергом и лично. В Арау было принято каждый год организовывать экскурсии для учеников. В июне 1896 года двадцать учеников старших классов торгового училища и гимназии отправились в трехдневную пешую экскурсию под руководством Михльберга. Группа отправилась в восточный швейцарский кантон Аппенцелль. Там Мюльберг руководил восхождением на 2700-метровую вершину Сиинтис. Он и его спутники-туристы пересекали снежные поля, несмотря на негостеприимную погоду.⁵⁸ Возможная трагедия преследовала экспедицию. Эйнштейн неудачно упал, и его спасло быстрое действие одного из его сокурсников.⁵⁹

Эйнштейну повезло с третьим преподавателем естественных наук в Арау. Его учитель математики Генрих Гантер был более традиционно мыслящим, чем Мюльберг или Тухшмид. Уроженец Бадена, Гантер посещал бтиргерскую школу во Фрайбурге-на-Брайсгау, а затем продолжил обучение в частной школе во Франкфурте-на-Майне. Проработав несколько лет в промышленности, он служил лейтенантом во время франко-прусской войны. Затем он поступил на фабрику своего отца. Бизнес потерпел крах, и он был вынужден искать другое призвание. Он выбрал преподавание. К 1877 году Гантер нашел себе преподавателя в Реальной гимназии в Карлсруэ. Его продвижение по службе ограничивалось неполным образованием, и тридцатилетний Гантер решил вернуться в школу. Он провел три года, изучая математику в университетах Берлина и Цюриха. Во время учебы в Цюрихе он работал ассистентом по высшей математике в политехническом институте и в местной гимназии. В 1884 году он получил докторскую степень в Цюрихе. Два года спустя он прибыл в Арау.⁶⁰

Гантер был хорошим математиком, но также и ведущим преподавателем математики. Он сказал коллеге из Арау, что на самом деле недостаточно талантлив для карьеры в высшей математике, но он может преподавать "то, чего не могут сделать многие джентльмены-спекулянты".⁶¹ Гантер вместе со своим другом, профессором политехнического института Фердинандом Рудио, написал школьный учебник по аналитической геометрии.⁶² Это был текст, который Тухшмид использовал, преподавая математику в гимназии Арау. Книга, несомненно, отражала знания Гантера по математике. Особое достижение Гантера заключалось в том, что он представил строгие концепции ученикам профессионального училища, тем, кто, по мнению Тухшмида, "обычно видит математику совсем иначе, чем гимназисты".⁶³ Бывший ученик Гантера писал, что он "никогда не относился к нам унизительно, но учил нас как мужчин". С 1890-х годов любимым автором Гантера был Фридрих Ницше. Коллега увидел отражение мыслей Ницше в глубокой приверженности Гантера формированию у своих учеников красивого и сильного характера. Его бывший ученик, профессор политехнического института Эрнст Мейснер, вспоминал Гантера как учителя, который не просто передавал практическую информацию для подготовки ученика к карьере, но воспитывал сердце и характер и по-настоящему воспитывал своих подопечных. Мейснер настаивал, что если бы все учителя были такими, как Гантер, в школьной реформе не было бы необходимости.⁶⁴

Позже Эйнштейн вспоминал свой благоприятный год в Арау. В 1952 году он написал Гвидо Фишеру из Художественной коллекции Арау, что школа остается для него ⁴ наиболее удовлетворяющим образом культурного учреждения такого рода".⁶⁵ Что поразило Эйнштейна сильнее всего, продолжал он, это свобода преподавания и обучения, которую он там испытал. Это была традиционная для Арау свобода, и, несмотря на внешнее сходство, она не возникла в процессе школьной реформы в северной Германии. Атмосфера, созданная преподавателями естественных наук и математики Эйнштейна, понравилась бы очень многим ученикам, но в Эйнштейне она задела особенно резонансную струну. Эйнштейн нашел бы в Мюльберге практикующего ученого, который неприхотливо и усердно посвятил бы себя пониманию природных явлений. Гантер представил бы алгебру и геометрию как ясные и яркие области изучения. От Тухшмида Эйнштейн получил бы представление о практическом применении физических законов и предубеждение избегать энциклопедических трудов в пользу поиска фундаментальных теорий природы. Эти ценности были одними из тех, которые Эйнштейн перенес в свою дальнейшую карьеру.

Выпускные экзамены Эйнштейна в Арау

О том, как опыт Арау повлиял на Эйнштейна, говорится в протоколе его выпускных экзаменов при поступлении в профессиональное учебное заведение, который он написал 18, 19 и 20 сентября и устно защитил 30 сентября. Регистрируясь на экзамены, он следовал всем обычным процедурам, поскольку представил краткую биографию учебной комиссии кантона.⁶⁶К моменту подачи заявления Эйнштейн уже знал, кто из его учителей сформулирует экзаменационные вопросы. Среди других экзаменаторов Гантер отвечал за алгебру и геометрию, Тухшмид - за физику, Мюльберг - за естественную историю, а старый филолог Хунцикер - за французский. Другие письменные и устные экзамены проводились по немецкому языку, литературе и химии. По истории и начертательной геометрии проводились только устные опросы.⁶⁷Следуя федеральной политике в подобных вопросах, Политехнический институт направил в Арау двух наблюдателей, предположительно, для участия в устной защите; одним из двух осенью 1896 года был симпатизирующий Эйнштейну советник Альбин Херцог.⁶⁸ Эйнштейн не разочаровал цюрихского инженера. Он получил прямые шестерки — максимально возможные оценки — на экзаменах по математике и физике, что поставило его явно выше своих товарищей.⁶⁹

Три математические задачи, на которые Эйнштейн отвечал в своих экзаменационных работах, были похожи на те, что ставились в этот период в прусской реальной гимназии. Они были проще, чем вопросы, задаваемые, например, в Hamburg Oberrealschulen.™ Одной из геометрических задач была тригонометрия, где Эйнштейн вычислял углы треугольника после того, как были заданы его стороны. Он использовал логарифмические таблицы для получения численных результатов. Его письменный ответ, очевидно, был точной копией, поскольку в комментариях на полях к статье Гантер отметил ошибку в транскрипции (Abschreiben).¹¹Вторая задача аналитической геометрии заключалась в решении неоднородного уравнения второго порядка. На этот раз Эйнштейн был менее уверен в том, как действовать дальше, и его ответ изобилует фальстартами. В какой-то момент он начал правильно решать квадратное уравнение, но только для того, чтобы зачеркнуть свои вычисления. Должно быть, что-то дальше привлекло его внимание.⁷²

Заключительная геометрическая задача вписывала окружность в треугольник и давала результат. отрезки прямой, соединяющие медиану с каждой из вершин треугольника; их соотношение было 1: 2: 3. Эйнштейну нужно было найти радиус окружности в терминах наименьшего отрезка прямой. Это он сделал, вспомнив общее равенство для трех углов треугольника a, y:

грех² (a/2) + грех² (/3/2) + грех² (y/2) + 2 греха (a/2) грех (£/2) грех (y/2) = 1.

С помощью подстановок это тождество сводится к кубическому уравнению. Эйнштейн нашел три корня, вызвав общую формулу для решения такого уравнения и затем оценив дискриминант квадратного корня в формуле с помощью тригонометрической подстановки и логарифмических таблиц. Хотя это зависело от мгновенного запоминания сложных математических терминов, римляне - это просто два объекта, среди прочих, для археологических и исторических исследований ". Исключительное обучение математике и естественным наукам, продолжил он, фактически обеспечило бы лучшее общее образование, чем обучение, ограниченное филологическими специальностями. Мах утверждал, что только математика и естественные науки показывают, как объяснить экономическую организацию и органическую связь "новых концепций.²Второй отрывок взят из петиции 1888 года, распространенной реакционным профессором гимназии в Гейдельберге Густавом Ульигом. Петиция собрала более 4000 подписей, в том числе 500 из 1500 немецких университетских доцентов. В петиции Улига подчеркивалось, "что у немецкой нации есть все основания быть благодарной за то, чего гимназисты достигли и будут достигать". В ней содержался призыв кГимназии остаются бастионами обучения на греческом и латыни. Подписавшие согласились бы лишь на незначительные изменения в системе образования. Они опасались, что Гимназия, "национальное благословение первого порядка", будет ослаблена "рвением их противников".³ Точка зрения Улига и Маха определяла границы дебатов более чем на десятилетие.

Борьба за реформы сосредоточилась в Германии, а внутри Германии - в королевстве Пруссия. Контроль за образовательной политикой в Германской империи с 1870 по 1918 год сохранялся отдельными германскими государствами, хотя на практике широко имитировалась модель, установленная Пруссией, самым крупным и густонаселенным государством. По всей Германии за период 1890-1900 годов система среднего образования кардинально изменилась. До этого периода выпускники гимназий (классических школ, предлагающих греческий и латынь) сохраняли многие официальные привилегии, не распространявшиеся на выпускников Realgymnasien (полуклассических школ, предлагающих латынь, но не греческий) и Oberrealschulen (неклассических школ, не предлагающих ни греческий, ни латынь). Хотя в первые годы существования Германской империи прусские реальные гимназии получили право направлять студентов в университеты для изучения современных языков и естественных наук, а в 1882 году та же привилегия была распространена на Высшие учебные заведения, до 1900 года большинство университетских программ и многие государственные должности оставались закрытыми для студентов, обучавшихся в этих Реальных учебных заведениях. Только в 1901 году прусские органы образования разрешилиРеальный статусвиртуальный паритет с гимназиенкой. Другие германские государства вскоре последовали примеру Пруссии.

гораздо больше учеников, чем во всех других государствах Германии вместе взятых. В 1895 году число учащихся в прусских гимназиях превысило 80 000, в то время как в государстве со второй по величине школьной системой, Баварии, оно достигло всего 18 000; на третьем месте оказался Вюртемберг с 6400 учениками.⁴ Эйнштейн посещал гимназию в Мюнхене, столице Баварии. Система неполных средних школ Баварии девятнадцатого века отличалась от системы Пруссии в нескольких отношениях. Первый был разделен по большей части между классической гимназией, предлагающей латынь и греческий , и

Realschulen не предлагает ни того, ни другого. Кроме того, в баварских гимназиях больше времени уделялось географии, истории и немецкому языку, чем в их северогерманских коллегах.⁵

Что мы можем сказать о личном опыте Эйнштейна в баварской средней школе в его учебном заведении, гимназии Луитпольда в Мюнхене?⁶ По немецким стандартам это была большая гимназия. За годы учебы Эйнштейна количество учеников в школе выросло с 684 в 1888 году до 1330 осенью 1894 года.⁷ Примерно в середине 1890-х годов в школе обучалось семь процентов всех учащихся гимназий Баварии. Большинство учеников были католиками; только пять процентов составляли евреи, что несколько больше, чем доля еврейских жителей Мюнхена.⁸ Во времена Эйнштейна гимназия Луитпольда имела репутацию просвещенной школы. Математик Абрахам А. Френкель, который поступил в университет Люитпольда на двенадцать лет позже Эйнштейна. охарактеризовал тамошнего ректора, доктора Вольфганга Маркхаузена, как доброго и щедрого человека, который создал либеральную атмосферу в школе в конце 1880-1890-х годов. Френкель противопоставлял Маркхаузена своему преемнику в 1902 году, слегка нелепому солдафону, который ввел для своих подопечных комендантский час и запретил им смотреть многие мюнхенские пьесы, в том числе некоторые Б. В. Лессинга и Шиллера.⁹

В гимназии Маркхаузена "Луитпольд" Эйнштейну нравилось то, что считалось прогрессивным обучением точным наукам. В последние полтора года учебы он использовал в качестве текста одно из поздних изданий книги венского школьного инспектора Йозефа Криста " Основы естествознания". Темы из текста включали различие между химией и физикой, твердым и жидким телом, газами и газовыми законами и теплом.¹⁰В предисловии 1864 года к первому изданию своих Основ Крист ясно дал понять, что эксперименты составляют основу законов природы.Не соглашаясь с господствовавшим в то время в Пруссии взглядом, где физику преподавали как раздел математики, Крист настаивал на том, что физика оставалась "наукой об опыте", которую нужно было преподавать, апеллируя к интуиции. В пятом издании 1872 года Крист подчеркивал, что он меньше использовал "строгие научные системы", чем педагогические и дидактические принципы. Никакая сухая проза не могла заменить, по его мнению, живое слово учителя. Его книга могла помочь учителю научить ученика отличать "с помощью эксперимента истинное от неистинного" и "делать правильные выводы из наблюдений и, таким образом, формулировать правильные законы словами". Крист выразил традиционную надежду на то, что его ученики получат от занятий физкультурой не только сильную дозу индуктивной логики, но и способность точно выражать свои мысли словами.¹¹Хотя книга Криста отличалась от обычной гимназической программы, она была эмпирическим сборником. В руках невнимательного учителя это легко могло стать обузой для учеников. Мы можем только догадываться о том, как книга Криста была представлена Эйнштейну его учителями математики и физики Готлибом Эффертом и Джозефом Дюкрю.¹²

Тем не менее мы знаем, что Эйнштейну выпала честь с 1888 по 1891 год работать учителем математики у Адольфа Сикенбергера. Сикенбергер успешно окончил гимназию в Ашаффенбурге и в 1869 году в возрасте двадцати одного года получил сертификат преподавателя математики и физики. Он занимал различные должности, прежде чем поступить в гимназию Луитпольда. Сикенбергер быстро продвигался по службе как частный репетитор кронпринца Рупрехта, а в 1881 году стал членом баварской палаты депутатов. Ярый сторонник школьной реформы, он занимал пост директора Realschulman-nerverein, немецкой ассоциации, которая требовала реформы формального, стерильного и непрактичного обучения в средних школах. В 1891 году Зикенбергера призвали стать первым ректором Реального училища имени Луитпольда Крайса в Мюнхене.¹³

На протяжении пяти с половиной лет, проведенных Эйнштейном в гимназии Луитпольда, его обучали математике по тому или иному изданию отдельно изданных частей учебника начальной математики Сикенбергера. Когда книга впервые появилась в 1888 году, она внесла значительный вклад в реформирование педагогики. Сикенбергер основал свою книгу на двадцатилетнем опыте, который, по его мнению, неизбежно взял верх над "теоретическими сомнениями и систематической щепетильностью". В то же время Сикенбергер широко пользовался новейшей педагогической литературой, особенно той, что опубликована на страницах журнала Иммануила Карла Фолькмара Хоффмана "Цайтшрифт фур математика-тишен и натурвиссеншафтлихен Унтеррихт", ведущего педагогического математического журнала того времени. Следуя традиции реформаторского движения, он стремился представить все как можно более простым, интуитивно понятным способом. Он выступал против введения научной строгости и более высоких подходов в элементарный текст. Он подчеркнул, что не будет следовать ни синтезу евклидовой геометрии, ни так называемому аналитико-генетическому подходу. Он выбрал большую свободу в форме изложения, потому что считал, что учебник - это не более чем опора для устного обучения. Произнесенное слово, по мнению Сикенбергера, могло бы вдохнуть жизнь в мертвые формы печатного текста. Слишком часто, настаивал он в предисловии к своему тексту, математику рассматривали и ценили "как чистую науку разума". На самом деле, продолжал он, математика также была "важным инструментом для повседневной работы". Принимая во внимание практическое измерение математики, Сикенбергер больше всего стремился четко представить основные положения, а не добиваться формальной краткости. Многочисленные примеры заменили длинные, сложные и скучные обобщения.¹⁴ В дополнение к обычным правилам арифметики Сикенбергер ввел диофантовы уравнения. Для решения трех линейных однородных уравнений первого порядка с тремя неизвестными он задал определители и алгебру определителей. Затем он перешел к квадратным уравнениям и логарифмам. Во второй части своей книги Сикенбергер рассматривал плоскую геометрию.

Согласно биографии Эйнштейна, написанной его приемным зятем Рудольфом Кайзером - биографии, которую физик-теоретик назвал "должным образом точной", - когда Эйнштейну было двенадцать лет, у него появился "небольшой учебник геометрии", которым пользовались в гимназии Луитпольда до того, как ему официально представили этот предмет.¹⁵Эйнштейн подтвердил слова Кайзера в автобиографических заметках 1949 года, когда тот описал, как в возрасте двенадцати лет "в начале учебного года ему в руки попала небольшая книжка по евклидовой плоской геометрии". Ясность и определенность"плоской геометрии в соответствии с этим "буклетом священной геометрии", писал Эйнштейн, ⁴ произвели на меня неописуемое впечатление". Эйнштейн увидел здесь то, что он находил в других текстах, которые ему нравились: они были "не слишком разборчивы" в логической строгости, но компенсировали это тем, что позволяли основным мыслям выделяться четко и кратко".¹⁶ После того как Эйнштейн ознакомился с этим текстом, Макс Талми, студент-медик Мюнхенского университета, который обедал с Эйнштейнами и был другом юного Эйнштейна, когда Эйнштейну было от десяти до пятнадцати лет, подарил ему одно из многочисленных изданий "Геометрии Теодора Шпикера". Мы можем только заключить из ретроспективного суждения Эйнштейна, что первая книга по геометрии оказала большее влияние, чем трактовка Шпикера, научно-популярные изложения Аарона Бернштейна и Людвига Бюхнера, также предоставленные ему Талми, или тексты Генриха Борхерта Либсена, по которым Эйнштейн к четырнадцати годам самостоятельно изучал дифференциальное и интегральное исчисление.¹⁷

Какой текст составлял "священный буклет по геометрии"? В своем завещании Эйнштейн передал ⁴ всех своих книги своему давнему секретарю Хелен Дукас. В этой коллекции представлены три книги с подписью "Дж. Эйнштейн": руководство по логарифмике и тригонометрии, учебник по анализу и введение в бесконечно малое исчисление. Подпись принадлежит брату отца Эйнштейна Якобу, деловому партнеру и члену семьи Эйнштейна в Ульме и Мюнхене. Он подарил книги своему племяннику Альберту. Четвертая книга в коллекции мисс Дукас, на которой нет имени Якоба Эйнштейна, является второй частью учебника по геометрии, работы астронома Эдуарда Хайса, которая была переписана после его смерти школьным учителем из Кельна Томасом Джозефом Эшвейлером.¹⁸Не объясняя причин своего выбора, Банеш Хоффманн недавно назвал учебник Хайса и Эшвейлера по геометрии, который произвел такое впечатление на Эйнштейна.¹⁹ И все же, если предположить, что недвусмысленный отчет Кайзера верен, гораздо более вероятно, что геометрическая часть текста Сикенбергера была тем, на что Эйнштейн ссылался в своих автобиографических заметках. Экспозиция Сикенбергера была опубликована через семь лет после публикации Хайса и Эшвейлера, и, в отличие от последней, она появилась в мюнхенской прессе. Поскольку она использовалась в гимназии Луитпольда, копии были бы легко доступны дяде Якобу или тому, кто первым познакомил Эйнштейна с евклидовой геометрией.

В начале 1890-х годов гимназия Луитпольда была хорошей школой своего типа, и Эйнштейн мог бы получить там прекрасное образование. На самом деле его оценки по всем предметам были превосходными - по математике и немецкому, а также по латыни и греческому.²⁰Однако мы знаем, что молодой человек находил это негибким и отупляющим. В эссе, написанном незадолго до своей смерти, Эйнштейн подробно рассказал о своем прохождении "авторитарной" мюнхенской школы. Он сравнивал обучение в гимназии Луитпольда с тем, что ему предстояло позже получить в демократической Швейцарии. Мюнхенская система, по его словам, была основана на муштре, внешнем авторитете и амбициях ". Затем в тексте его эссе следует необычное предложение. "Истинная демократия", - писал Эйнштейн, ⁴ - это не пустая иллюзия".²¹ Этими словами он хотел подчеркнуть демократическое качество швейцарского образования и указать, что это нечто чрезвычайно ценное.Этот приговор можно рассматривать как прямое обвинение его мюнхенскому образованию и во втором смысле. В программе курса немецкого языка, который Эйнштейн посещал в течение последнего года учебы в Мюнхене, практически идентичная формулировка фигурирует в качестве темы для одного из ученических эссе. Там фраза гласит: истина - это не пустая иллюзия.' Предполагалось, что ученики прокомментируют эту мысль, сославшись на пьесу, написанную поэтом девятнадцатого века, вольнодумцем и революционером Иоганном Людвигом Уландом " Эрнст, герцог Швабии".²²Обращение Эйнштейна к сочинению о гимназии — если, конечно, это то, что он имел в виду, - является недвусмысленным отказом от своих лет в прогрессивной гимназии Луитпольда. Мы можем только догадываться о том, какой непоправимый ущерб мог быть нанесен юному гению, если бы Эйнштейн посещал среднюю школу с более традиционным уклоном.

Черная фотография гимназии Луитпольда, сделанная Эйнштейном, создает обманчивое впечатление, что школа предлагала реакционное и бесчеловечное обучение. Его ретроспективное видение, безусловно, было окрашено сильными чувствами, направленными против Германии, которая допустила расцвет фашизма. Признание этой более поздней антипатии не должно заслонять наши знания о том, что даже в юности Эйнштейн был враждебен некоторым доминирующим ценностям южной Германии. Можно предположить, что по крайней мере часть этой враждебности была направлена против власти любого рода. В декабре 1894 года Эйнштейн покинул гимназию Луитпольда в середине своего шестого курса. Он расстался, воспользовавшись дружеской запиской врача, сославшись на необходимость отпуска из-за его "нервного истощения", хотя Филипп Франк сообщает, что прежде чем Эйнштейн смог воспользоваться своим сфабрикованным медицинским оправданием, один из учителей попросил его уйти, потому что его присутствие беспокоило других учеников.²³Эйнштейн взял с собой письмо от своего учителя математики, подтверждающее его способности, но он знал, что без итогового сертификата, называемогоПо абитуриенту он не имел бы права стать учителем средней школы более высокого уровня; исключались бы более высокие должности в армии, почтовой, горнодобывающей и железнодорожной службах, а также во всех других государственных структурах. Эйнштейн поставил себя вне интеллектуальной жизни общества, которое высоко ценило культуру и формальное образование. Он ничего из этого не хотел.

Личные факторы ускорили решение Эйнштейна покинуть Луитпольд. В течение предыдущих шести месяцев пятнадцатилетний Эйнштейн жил в доме пожилой женщины. После нескольких лет успеха электротехнический бизнес его отца и дяди Якоба потерпел крах, и большая семья решила переехать и открыть магазин в Милане. Эйнштейн скучал по своей семье; письма, которые он получал из Италии, описывали счастливую жизнь. Молодой Эйнштейн любил гулять по сельской местности в окрестностях Мюнхена, но он никогда не был в длительных поездках.²⁴ Он не смог устоять перед искушением сбежать на юг.

Италия в середине 1890-х годов переводила дух после Того, как погрузилась во Вторую промышленную революцию. В конце 1894 года королевство только что пережило период жесткой финансовой экономии, вызванный быстрым расширением в 1880-х годах обрабатывающей промышленности, железных дорог и государственных предприятий. Грубые финансовые злоупотребления со стороны федерального кабинета министров в сочетании с опасениями восстания вынудили вторую администрацию Криспи ограничить промышленную экспансию. Ликвидный капитал был нелегко доступен итальянским инвесторам. Предприниматель из северной Европы, располагающий собственными активами, мог бы обоснованно надеяться создать прибыльное предприятие. Обратив внимание на юг, на Ломбардию и Пьемонт, Герман и Якоб Эйнштейны сосредоточили внимание на наиболее динамично развивающейся части индустриализирующейся страны. В этих двух провинциях расположено большинство химических и производственных предприятий Италии. Железнодорожная сеть соединила внутренние районы с внутренними и внешними рынками, а также с портовыми сооружениями вокруг Генуи и Венеции. Электроэнергия обеспечивала экономику севера. Гидроэлектростанции были разбросаны по южным предгорьям Альп в то же время, когда появилось множество небольших станций, работающих на угле.²⁵

Альберт Эйнштейн провел большую часть 1895 года в Павии, куда его семья переехала из Милана в надежде найти лучший деловой климат. Здание компании "Эйнштейн и Гарроне" в Павии было типичным для североитальянской промышленной архитектуры конца девятнадцатого века. Братья Герман и Якоб основали отдельные дома в относительно небольшом университетском городке.²⁶Там, столкнувшись с небольшим количеством обязанностей и отсутствием давления в безмятежной чужой стране, Альберт окончательно отверг свою родину. Еще до отъезда из Мюнхена Эйнштейн подумывал о том, чтобы отказаться от верности Германии, но, по-видимому, он принял это решение вскоре после прибытия в Италию во время похода навестить двоюродных братьев в Генуе.^{27-летний} Молодой человек, больше не являющийся гражданином Германии, избежал позора, проведя три года в немецкой армии в качестве рядового солдата.²⁸Соответственно, он мог свободно передвигаться по Германии, не рискуя быть арестованным как уклонист от призыва.

Удовольствие от нового итальянского дома Эйнштейна было омрачено экономическими реалиями. Поскольку семейный бизнес продолжал терпеть крах, родители убедили Эйнштейна сделать солидную карьеру в области электротехники, которой в семье Эйнштейнов было немало. Чтобы стать инженером, требовалось дополнительное образование. Без Abitur Эйнштейн не мог надеяться поступить в немецкий университет или даже в немецкий технологический институт. Единственный путь, открытый для него в немецкоговорящую Европу, лежал в соседнюю Швейцарию.

"В 1895 году, в возрасте шестнадцати лет, я приехал в Цюрих из Италии", - писал Эйнштейн спустя целую жизнь. Целью его поездки в Цюрих было обучение в знаменитом Федеральном технологическом институте, или Политехническом институте. Он знал, что сможет поступить в Политехнический институт, если сдаст вступительные экзамены. Однако, помимо этой четкой цели, у него было мало мыслей. Давайте снова послушаем Эйнштейна: "Я был добросовестным, но непритязательным молодым человеком, который приобрел свой скудный запас необходимых знаний об основах благодаря самообучению. Стремясь к более глубокому пониманию, но не имея достаточных предпосылок и отягощенный плохой памятью", формальное обучение давалось ему с трудом. "С чувством вполне обоснованной неуверенности" Эйнштейну, по-видимому, благодаря заступничеству своей матери, разрешили сдавать вступительные экзамены в инженерное отделение, хотя он был на два года младше, чем предписывали правила.²⁹Он очень хорошо успевал по математике и физике, но не справлялся с современными языками, зоологией и ботаникой. Эйнштейн вспоминал, что его экзаменаторы были "терпеливыми и понимающими". Ректор политехнического института, профессор инженерной механики Альбин Херцог, посоветовал молодому человеку поступить на техническое отделение соседней кантональной средней школы в Арау. Через год он мог бы окончить университет и таким образом удовлетворить вступительные требования в Цюрихе.³⁰

Мы можем получить некоторое представление о том, до какой степени он произвел бы впечатление на Херцога, из эссе, написанного Эйнштейном и озаглавленного "Об исследовании состояния эфира в магнитном поле". Эйнштейн отправил эссе брату своей матери, Казару Коху, успешному брокеру в Брюсселе, которого он очень любил. К недатированной рукописи прилагалось недатированное письмо, в котором Эйнштейн объяснял, что вскоре ему предстоит учиться в Цюрихском политехническом институте. Этот план действий сопряжен со "значительными трудностями", поскольку Эйнштейн был тогда по меньшей мере на два года младше, чем должен был быть для поступления в университет; Эйнштейн добавил, что напишет Коху о результатах. Поскольку вступительный возраст в Политехнический институт составлял восемнадцать лет, из замечания Эйнштейна следует, что его письмо и сопроводительная рукопись были написаны после марта 1895 года и до начала осени того же года, самой поздней даты, когда он мог сдавать вступительные экзамены в Политехнический институт.³¹

Хотя эссе было, по его словам, скорее "программой", чем реальным вкладом, оно предоставило его уважаемому дяде доказательства того, что Эйнштейн освоил большую часть электродинамики Генриха Герца. Эйнштейн начал с наблюдения за тем, как электрический ток создает потенциальное состояние в эфире, известное как магнитное поле. Он подчеркнул— что Герц — единственный цитируемый авторитет - раскрыл динамическую природу электромагнитных явлений. Программа, которой он хотел следовать, но в данный момент не мог представить, как ее осуществить, включала определение потенциального состояния эфира путем измерения его упругой деформации - явления, которое могло быть напрямую связано с изменениями скорости эфирных волн. Наиболее показательной в эссе является методологическая ориентация Эйнштейна. Ближе к концу своего пятистраничного текста он заметил: "Количественное исследование абсолютных значений плотности и силы упругости эфира может, как я полагаю, начаться только при наличии качественных результатов, связанных с определенными идеями". По его мнению, эксперимент составлял основу физического знания, но физик должен был руководствоваться в первую очередь ясным, можно сказать интуитивным, пониманием законов природы.

Влияние кантональной школы в Арау

С учетом этих взглядов на физику Эйнштейн провел большую часть учебного года в кантональной школе Аргау в Арау, столице плодородного северного кантона, который охватывает территорию вокруг слияния рек Лиммат и Ройсс, образующих реку Аре. Аргау был пастушеским кантоном, поддерживавшим выращивание табака, ткачество шелковых лент и плетение из соломы. В конце девятнадцатого века в Аргау проживало 200 000 человек, что составляло чуть менее семи процентов населения Швейцарии. Почти все жители говорили по-немецки, и чуть более половины были протестантами. Конституция Аргау 1885 года отражала растущее демократическое движение, охватившее Швейцарию конца XIX века. Законодательный орган, заседавший в Арау, состоял из одного представителя на каждые 1100 жителей, и все законы, которые он принимал, должны были утверждаться обязательным референдумом. В 1900 году в столице и крупнейшем городе кантона проживало около 7000 жителей. Из Арау Цюрих находился примерно в получасе езды на поезде.³²

Эйнштейн счел бы Арау близким по духу из-за его исторически прогрессивного отношения к еврейским жителям. Когда в 1798 году французские захватчики провозгласили Швейцарскую республику, они сохранили традицию, отказав евреям в гражданских правах, с которыми обращались как с иностранцами. Евреи оставались в Швейцарии по воле муниципальных властей и их советов. Самое многочисленное еврейское население Швейцарии в начале девятнадцатого века обосновалось в Арау, и в 1824 году дальновидные граждане Аргау предоставили евреям привилегию гражданства и гарантировали их школы и институции. Однако христианские бюргеры не считали нужным разрешать евреям свободное передвижение из одного города в другой. Это право появилось поколением позже в федеральном законодательстве после волнений 1848 года. Берн предоставил гражданство всем жителям Швейцарии независимо от вероисповедания, хотя он, как и другие федеральные правительства того периода, изначально не предполагал диктовать, как входящие в его состав кантоны будут предоставлять избирательные права избирателям на местных выборах. Евреи Аргау стали полностью эмансипированными в 1863 году. Три года спустя Берн гарантировал свободу вероисповедания всем гражданам Швейцарии.³³ По всей Швейцарии правительства кантонов поддерживали более высокие второстепенные-

Einstein was a man set apart. Given to easy laughter, devoid of vanity or pretense, gentle and kind, he was, nevertheless, in his own words, an Einspanner, a man who goes by himself, drawing strength from solitude.

Otto Nathan and Hans Norden, eds, Einstein on Peace (New York 1961) p v.

Adjusting to the circumstances of failure

Rewarded at an early age by the most prestigious physics chair in the world, Albert Einstein emerged triumphantly from a series of failures.¹ He failed to complete Gymnasium in Munich; he failed in his first attempt to enter the Zurich Polytechnic and he failed to land an assistantship upon finally graduating from the school; at least once he failed to obtain a doctorate from the University of Zurich.² He could not manage to find a regular teaching post in the Swiss schools. His first marriage was not a success. Failure remained his companion at the height of material success. He was unable to advance a reasonable pacifist alternative during the First World War, just as little of substance came from his science diplomacy during the 1920s. In the United States, Einstein exerted virtually no influence on the course of physics. He could not stop the race to develop nuclear arsenals. The unified field theory forever eluded him.

Einstein emerged unscathed from the circumstances of failure because he had come to each one consciously and willingly. He himself chose to leave secondary school in Munich. He elected to sit for the entrance examination at Zurich without having undergone the usual preparation. He preferred to skip the lectures of his professors and to depart from their advice in the laboratory-. Upon graduation, he wanted to remain relatively close to Zurich, his adopted homeland, when he might well have found a permanent teaching position elsewhere in German- or French-speaking Switzerland. For the subject of his early and unsuccessful doctoral thesis, he avoided a safe and straightforward exercise and worked without consulting a faculty adviser. Einstein devoted much time to unpopular pacifist causes instead of cultivating more intensively the confidence of decision makers. In later life he might have directed his energies to elaborating quantum mechanics or honing new mathematical techniques for the theoretician's possible use, instead of to pursuing a non-quantised general relativity.

When interacting with people, Einstein seemed resilient and optimistic. A quiet, slow-burning, and intense fire animated and guided his activity. Yet the fire cast long shadows. Einstein, whom his distinguished contemporaries characterised as the most genial' of men, remained a brooding spirit with a sarcastic tongue. His schoolmates saw him as pedantic. The close friends of his youth found him a source of peculiar personal advice. As a young theoretical physicist, he berated harmless critics with overly powerful strokes of his pen. In the Berlin physics seminar, he is reported to have sat near the front of the audience and cracked dirty jokes. When irony left him, at the end of his life, Einstein's lined expression came to symbolise wisdom's immense sadness at having provided humanity with awesome instruments of destruction. At once warm and distant, sachlich and abstract, mocking and serious. Einstein's temperament excluded the pretension, pomposity, and jealousy that often radiated from his physicist colleagues.³

Einstein's emotional distance from even his immediate family and his cheerful accommodation to failures in the realm of human affairs suggest that, though his published work became seminal for the physics discipline and though he was friendly with royalty and rulers, the man remained an outsider. In his youth and young manhood, Einstein's station was certainly at odds with his career plans. We see this as the sixteen-year-old youth, beginning his year at the Aarau cantonal school, was waiting to hear from the state of Wiirttemberg about his request to be released from German citizenship. The order came through early in January' 1896. Authorities considered the £migr£, who had stated his desire to make Italy his home, as someone 'without confession and without means'. The future theoretical physicist carried the designation of 'trade and commercial helper and factory worker', a natural category for an officially unskilled school dropout and the son of a manufacturer whose business had just failed. By such reckoning, even though his parents and close relatives had special talents as entrepreneurs, Einstein became one of the first 'members' of the German working class to enter the Berlin Academy of Sciences.

When he wrote the earliest of his texts in physics, Einstein stood outside the convocation of his discipline. In a handwritten vita from the Berlin period, he indicated that between 1902 and 1909, he had worked as an 'engineer'—not as a patent examiner—despite his certain knowledge that the engineering profession enjoyed ambiguous status in the scholarly and scientific world of Central Europe.⁴ As a Jewish pacifist with a Swiss passport, Einstein became Germany's outre scientific envoy to the Allied nations during the cold war that continued after 1918. Later, choosing to live in an inadequate house at the centre of a wealthy university town, Einstein, Cassandra-like, exercised no leverage at all in his scientific discipline; his friend and close collaborator, Leopold Infeld, reported how Einstein suffered good-naturedly when Princeton physicists took unconcealed delight in attempting to ridicule his scientific principles.⁵ While most distinguished physicists sought to retire from active research as they approached their sixtieth year, until the very end of his life, Einstein worked on physics with the intensity of a postgraduate student.

In summing up Einstein's character, his former colleague Banesh Hoffmann and his former secretary Helen Dukas have described him as a 'creator and rebel'.⁶ Einstein contributed to the image of rebel by continually emphasising individual achievement and by remaining indifferent to historical reconstruction. Miss Dukas insisted that Einstein owed little to any of his milieux, that he would have arrived at his epoch-making discoveries even if he had lived 'at the North Pole'.⁷ Einstein certainly resisted a number of established authorities and governing powers, and in this sense he was a rebel as surely as John Milton, Thomas Jefferson, and Rosa Luxemburg were rebels. Einstein had, however, little in common with political or social malcontents. He associated eclectically with many anti-establishment groups, both large and small, but he never questioned the rule of civil law, and he readily accepted money and distinctions from various distasteful political regimes. In his field of research, Einstein resisted changes in fashion, continually appealing instead to higher authority. When indeterminist quantum mechanics and the notion of acausality swept through the world of physics, Einstein kept faith in a traditionalist, causal scheme of things.

The point is unambiguously made in his 1938 collaboration with Leopold Infeld, The Evolution of Physics. The book's very title indicated to a reader that the development of physics was cumulative and orderly—not at all punctuated by revolutions. When Einstein and Infeld referred to relativity (in Einstein's own eyes his most original achievement was general relativity), they stressed how the theories had emerged naturally and slowly from James Clerk Maxwell's formulation of the electromagnetic field. At a time when scores of researchers issued calls for a revolutionary solution to the problems facing physics, Einstein carefully proceeded by building on traditional principles.⁸

One may rebel once and then become part of a new regime, or one may continually rebel against any hint of authority. To identify Einstein with rebellion is to make one of two assumptions: either he, initially raised under a cultural or political regime, came to doubt the legitimacy of received truths and established power; or he continually resisted all authority. Einstein's character fits well with neither assumption. Indeed, the remarkable circumstance about the life of the great theoretical physicist is the extent to which his character, while growing richer, always offered the same aspect—valuing intellectual honesty, graciousness and perseverance. The experiences of the twentieth century eroded only his optimism.

If he was not a rebel, might Einstein have been a bohemian of science? Late in the nineteenth century, the compilers of the Oxford English Dictionary referred to a bohemian as 'a gipsy of society', someone who cut himself off from, or whose habits drove him away from, his society. The term applied especially to an artist, writer, or actor who led 'a free, vagabond, or irregular life, not being particular as to the society he frequents, and despising conventionalities generally'. Even this formulation of bohemianism, however, (which leaves aside connotations of licentiousness, impulsiveness, and flamboyance) does not easily conform to the character of the theoretical physicist. Einstein certainly moved easily through central and southern Europe, but his habits—innocuous enough to offer no offence—served to focus attention on his highly prized thoughts; Einstein, who held down regular employment from the age of twenty-three until his death, was hardly a vagabond. He worked at theoretical physics more assiduously than did almost all of his colleagues. He despised no one for following the conventions that he avoided.⁹

Einstein's consistent strength of purpose and fixed ethical principles suggest that, rather than a bohemian or a rebel, he comes close to what Gordon Wright has identified as an 'outlier'.¹⁰ He did not fit the majorita-rian mould. His style and his temperament remained apart from those typical of the environments where he lived—in Munich, Italy, Switzerland, Berlin, and Princeton. In 1913, he came to the imperial German capital as a foreign sage, and he remained a foreigner there for the next twenty years.¹¹ He fitted into Weimar society no better than he had fitted into its Wilhelmian predecessor. An outlier, in Wright's view, is simply an individual who behaves differently from most people. Einstein was more than a nonconformist. His life bears striking resemblance to the pattern that has been attributed to 'stranger' or "marginal man'.

The notion of a 'stranger' may be traced to the writings of Georg Simmel, a German sociologist whose academic career was impeded by anti-Semitic prejudice. In his general treatise on sociology, published in 1908, Simmel devoted a number of pages to the 'stranger', the individual who lives in a culture but finds himself, by virtue of his previous experience, spiritually or temperamentally removed from it. The stranger's internal values keep him apart from other people. He is remote, even in his most intimate relationships. Simmel argued that, because of his separate status, the stranger brings abstractness and generality to his perceptions and judgments. Freed from commitments that could prejudice his perception and understanding, the stranger views his cultural surroundings with detachment and objectivity. He surveys the world from a privileged vantage point.¹²

A generation after Simmel published his Soziologie, the American sociologist Robert Ezra Park elaborated the notion of stranger into that of 'marginal man*—an individual living on the interface between two cultures. Although allegiance to two systems of values produced tension and conflict, Park emphasised the fecundity of the hybrid:

The fate which condemns him [the marginal man] to live, at the same time, in two worlds is the same which compels him to assume, in relation to the worlds in which he lives, the role of a cosmopolitan and a stranger. Inevitably he becomes, relatively to his cultural milieu, the individual with the wider horizon, the keener intelligence, the more detached and rational viewpoint. The marginal man is always relatively the more civilized human being.

For Park, the marginal individual had an archetype: 'He occupies the position which has been, historically, that of the Jew in the Diaspora. The Jew, particularly the Jew who has emerged from the provincialism of the ghetto, has everywhere and always been the most civilized of human creatures/ The Jew, as a marginal man, was forever only partially assimilated into the culture where he lived.¹³

To Park's protege Everett V Stonequist fell the task of elaborating his master's thought. In 1937, Stonequist published The Marginal Man. His book, as he announced in the subtitle, would be an enquiry into personality and cultural conflict. What the book lacked in analytical precision and clarity it made up in speculative verve. Along with Park, Stonequist believed that cultural conflict engendered a condition of psychological tension. Marginality became manifest when incomplete acculturation produced an individual with conflicting cultural ties. The result was a dual personality, an underlying uneasiness and sense of isolation. Marginality appeared in people with mixed racial ancestry, although it was also common among members of cultural minorities, such as American Blacks and Jews. In surveying autobiographies of people caught between two cultures, Stonequist extracted impressionistic evidence to lend support to his notion.¹⁴

Stonequist's 'marginal man' sustained criticism and suffered modification in the following two decades. The sociologist Milton M Goldberg argued that the marginal man appeared frequently among adult immigrants, people forced to adapt but too old to accept all features of the new culture. In Goldberg's view, a young person could become integrated into a marginal culture' if he received proper encouragement from family and friends.¹⁵ During the 1940s and 1950s the notion dominated discussions about Jews and the problems that they faced in assimilating.¹⁶ Jews were likely to be marginal men. psychologist Kurt Lewin wrote, because of the uncertain and unpredictable acceptance that greeted them in non-Jewish society.^r In many sociological treatises, the marginal man received a short excursis.¹⁸ He was held to be capable of great achievements, but only at the cost of pain and suffering.¹⁹ In the view of one sociologist, Alfred Schuetz, the stranger s objectivity lies in his own bitter experience of the limits of the "thinking as usual", which has taught him that a man may lose his status, his rules of guidance, and even his history and that the normal way of life is always far less guaranteed than it seems/ As a result,

the stranger discerns, frequently with a grievous clear-sightedness, the rising of a crisis which may menace the whole foundation of the 'relatively natural conception of the world', while all those symptoms pass unnoticed by the members of the in-group, who rely on the continuance of their customary way of life.²⁰

The marginal man groaned under a heavy burden. For the most part writers seem not to have come back to Simmers and Park's thought that the marginal situation produced well-balanced, dispassionate thinkers. 'То be a stranger', Simmel wrote, 'is naturally a very positive relation/²¹ The stranger's objectivity, in Simmel's view, underwrote his freedom.

I have discussed the large literature on the 'stranger' at some length, because I shall argue that Simmel's original notion contributes to unravelling Einstein's character. This is not to deny that, at some level, by virtue of maturation, everyone is a stranger in his world. Coming to terms with the beliefs of one's parents and forebears, even within a relatively homogeneous culture, is a subtle psychological process. It lies at the base of the tension between tradition and innovation. Every adult bears the gifts and burdens of his parent's legacy. Among these he may carry letters of marque, swiftly empowering him to acquire the trappings of a successful career; other items in the legacy are quickly jettisoned, enabling rapid progress in a chosen direction. Some of the legacy is borne uncomfortably as unwanted baggage that, while not entirely dysfunctional, never fits well with the rest of the person's character. Elaboration of questions such as these provides the substance for countless psychological monographs and Bildungsromanen.

The initial parameters for evaluating the issue of tradition and innovation are complex, but they may be specified with some confidence in the usual cases when parents and offspring shared many of the values held by the majority culture. When addressing immigrants or strangers, however, the situation is less tractable. More is required than simply describing a number of salient features in the native culture of the parents and in the host culture where they raised their child. One needs to characterise the interaction between the two worlds of the parents—the instabilities and critical points of the mixture. One needs to know whether a new synthesis emerged or whether, as in carrying out so many daily tasks, distinct levels of activity coexisted with each other in dynamic tension or in equilibrium. The chemistry governing the several cultures of parents is critical for understanding intellectual development in an ethnic child. Raised either in ethnic seclusion or as part of a majority, a young adult may quite reasonably regard his heritage as an accidental artifact without intrinsic value. He may seek a new identity to replace the one that was either impressed on or denied him. He may dedicate himself either to upholding the family tradition or to rediscovering its buried roots.

That Einstein was an irreligious Jew who in later life strongly identified with Zionism, that he was an outlier who always saw himself as an internationalist, that, unfettered by convention, he followed the 'free dictates of thought' in whichever direction reason pointed, suggest the senses in which the theoretical physicist shared the attributes of Simmers stranger and Park's marginal man. The strongest argument in favour of viewing Einstein as a twentieth-century stranger comes from his having grown up in a special environment, the one surrounding emancipated, urban Jews in Wiirttemberg and Bavaria. Associated with this environment, which would qualify as Goldberg's 'marginal culture', are a number of Einstein's habits of thought and intellectual preferences.

The Jewish heritage and ethical predisposition

Although Einstein was a city-dweller by birth and upbringing, his immediate ancestors had their roots in the Wiirttemberg countryside. Buchau, the birthplace of Einstein's father Hermann and uncle Jakob, was in mid-century a small bucolic town. Storks nested on the town roofs and fished in the nearby marshes of the Federsee, the environment that in the 1870s would yield evidence of stone-age civilisation. Most of Buchau's residents engaged in agriculture, although after 1858 small knitting factories sprouted, providing work for several score people. In Buchau, as in most other small towns in southern Germany, Jews cleaved to the visions and traditions of their ancestors. Within an elaborate synagogue they sat through disorderly and informal religious services, where a scholar attempted to connect each member of the congregation to the well-spring of knowledge.²²

As Jews, Einstein's parents and grandparents set themselves apart not only by the way that they worshipped their god. They maintained a distinct appreciation of life. Especially striking are the Jewish views at this time on labour, education, and material progress. With regard to labour, the traditional Swabian approach to earning a livelihood emphasised work: the end result mattered less than dedication to the task at hand. For a Jew in southern Germany, however, work was merely a means to an end: one worked to earn money, but work in itself had no special dignity. Moving to matters of learning, among Christians in rural Swabia, education was either a privilege of the upper classes or a figure of speech for laziness. Among Jews, one finds quite a different notion: erudition implied a state of grace. Finally, small towns in southern Germany, among the last parts of the Empire to receive the fruits of industrialisation, remained rural in character throughout the nineteenth century. Their inhabitants were slow to embrace many of the external features of the modern world. In such a climate of conservatism, Jews were seen as belonging to the industrial culture of the metropolis. Available evidence indicates that Jews appropriated modern technologies more rapidly than their Christian countrymen did; Jewish women were among the first to use facial cosmetics, and Jewish households the earliest to subscribe to a telephone.²³

The three traditional sensibilities of South German Jews—adaptability with regard to earning a living, respect for learning, and desire for progress—recur in the stories of Albert Einstein's ancestors. One of the physicist's forebears, Martin Einstein, earned a doctorate of medicine in 1842 and practised in Buchau from 1862 until at least 1884. Julius Einstein from Buchau practised medicine in Hohentengen and Ulm. Flexibility and receptivity to state-of-the-art technology are evident in the careers of the brothers Joseph Leopold Einstein and Salomon Einstein, who founded a weaving firm in Jebenhausen in 1842. From there, these Einsteins moved to Goppingen, back to Jebenhausen, and on to Stuttgart.²⁴ The geographical itinerary of Einstein's parents also suggests a flexible and optimistic approach to the working world: between 1880 and 1900 his father ran various electrical concerns in Munich, Milan, and Favia. At least while he was in Munich, Hermann Einstein experimented, too, with employment in the world of antiques and art.

In the future theoretical physicist, two generations removed from the German countryside, we can detect a tension between the traditional Swabian and the traditional Jewish approaches to life. Conforming to the Swabian work-ethic, the young man seems always to have been earnest and serious about the undertakings at hand. Einstein was not, however, an omnivorous intellectual of the traditional Jewish kind, for whom all learning is sacred. He expressed little interest in either the social sciences or liberal arts, and he held formal schooling in no special regard.²⁵ Indeed, he occupied a regular teaching position for fewer than six years. He was, from almost the beginning of his career, an independent wise man, adorning the Berlin Academy of Sciences, and later, a prophetic figure circulating around an analogous academy erected by New York financiers at their bedroom retreat in Princeton. The blend of Swabian and Jewish values made Einstein appear at once both intimate and distant, a spiritual adviser quite out of place in modern factories for producing knowledge.

Though his parents had their roots in small towns, they were from an early age swept up in the flood of Jews heading for urban centres when the last of the laws restricting their mobility and citizenship rights disappeared. The middle third of the nineteenth century witnessed a revolution in Jewish culture. In 1832, 93% of Wiirttemberg's 10 000 Jews followed their customs and traditions in sixty rural communities. Within two generations this way of life disappeared as Jews—Albert Einstein's relatives among them—forsook small towns for the cities. The most successful of Einstein's early nineteenth-century ancestors, the textile manufacturer Salomon Einstein, left Jebenhausen in 1849 for Goppingen, a city with rail connections and commercial possibilities. Hundreds followed in his wake. The Jewish population of Jebenhausen declined from around 550 in 1843 to 85 in 1880. Smaller towns lost all their Jewish residents as, between 1856 and 1863, 5% of all Wtirttemberg Jews (some 540 people) left the state entirely.²⁶

With their migration to the cities, rural Jews in southern Germany came into contact with experiments that had been conducted in the north, over the first half of the nineteenth century, to modify traditional Judaic practice. Before this time, the Jewish concept of man's place in nature was a teleological one: the individual sought to know God and waited for the Messiah. With the beginnings of emancipation came, in the words of one historian, 'a rejection of traditional Judaism bordering on nihilism and self-hatred'. Relaxed study preparing one for direct communion with God deferred to rigid rules for parcelling out a religious identity. Synagogue services became precise and orderly, following the model of Lutheran ones, and the rabbi became a spiritual leader rather than a man of learning. Following the innovations of Hamburg religious reformer Eduard Kley, synagogues increasingly bore the new name of Temper, and they gave abbreviated services in German.²⁷

The religious outlook of the first generation of emancipated Jews in southern Germany is recorded in a questionnaire administered during the late 1880s by Daniel Einstein, a rabbi at Karlsruhe who had taught in Bavaria and a relative of the physicist Albert. Most Jewish communities in Baden, Daniel Einstein reported, conducted religious services with little deviation from tradition. The procedure for apprising young people of their religious obligations, however, underwent a major change. Many communities no longer required Torah reading for the bar mitzvah, and larger cities introduced confirmation for girls. Respondents from many places objected to the excessive length of holiday services; they noted how the Hebrew prayers were not understood by most of the worshippers. As Hebrew fell by the wayside, so emancipated Jews abandoned their Creole,

Yiddish. 'Not to speak Yiddish', historian Peter Gay has underlined, 'was one thing a German Jew, as a good German, did.'²* Reflecting on fifty years of Jewish life in Munich, Ludwig Feuchtwanger emphasised, in 1937, how late nineteenth-century Munich Jews for the most part left traditional customs behind in the small town where thev had originated. They pushed the religious and cultural values of their parents to the periphery of their lives, embracing instead a modernist worldview. Theirs was an optimistic vision of the future, one strongly coloured by humanitarian impulse. They sought material success in their trades and careers, and looked forward to attaining respect from the community at large. They sent their children to the best non-secular educational institutions as preparation for commercial, industrial, or academic careers. While not especially devout, they valued donating time and money to social causes, especially Jewish charities.²⁹

Feuchtwanger's commentary, intended as part of a Festschrift for the fiftieth anniversary of the Munich synagogue, may be read as a defence of assimilationism, an ethic propelling German Jews toward integrating themselves fully in the surrounding, majoritarian culture. This was the view embraced by Einstein's close relatives. Although his parents were married in a religious ceremony, they seem to have expressed little interest in maintaining the rituals associated with the Hebrew faith.³⁰ Their home was not kosher. Einstein's father Hermann was outward looking and progressive. He appears among a handful of Ulmese Jews who paid to donate a statue of the prophet Jeremiah to the Ulm minster in celebration of its five-hundredth anniversary. Hermann, in signing the birth certificate of his first child Albert, chose to write in modernist French script instead of traditional Gothic.³¹ From all reports, Hermann remained cheerful and optimistic, even in the dark days after 1894, when his various electrotech-nical enterprises were floundering. Hermann's cultured wife Pauline, too, retained her optimism even when the family's livelihood came into question. Both parents modified certain features of Jewish tradition into humanitarian gestures. They regularly invited indigent acquaintances, such as the medical student Max Talmey, to share one of their weekly meals. And they remained proud of their heritage, for they arranged to give their son private instruction in the tenets of Judaism.³²

In addition to upholding the assimilationist creed, the Einstein families shared other characteristics of the Munich Jewish community, a community playing a decreasing role, as time went on, in the life of the city. At the time of the constitution of the Empire, Jews made their presence felt most strongly in Berlin. After the 36 (X)() Berlin Jews came some 13 000 in both Hamburg and Breslau, and 7500 in Frankfurt am Main; Cologne, Leipzig, and Munich each had Jewish communities of around 3000. Jews continued to flock to Berlin and Frankfurt, coming to dominate many aspects of life in these two cities.³³ In Cologne, Leipzig, and Munich, however, the Jewish populations, doubling every 25 years, increased at a rate slower than that of the population as a whole; they were a declining minority.³⁴ Jews saw Bavaria, in general, as an inhospitable environment. Unlike the dramatic growth in the Jewish population of Prussia, the number of Jews in Bavaria remained constant at somewhat more than 50 000 across the nineteenth century, natural increase and immigration almost exactly balanced by emigration. Over the thirty years preceding the foundation of the German Empire, in 1871, some 25 000 Jews migrated out of the kingdom.³⁵

Jews constituted around 2% of the population of Munich during the years when Einstein lived there, from 1880 to 1894. The ethnic minority clung to the old city core as the urban municipality absorbed one suburb after another to comprise, in 1895, 397 881 people. When in 1885 the Einstein household moved to the newly integrated quarter of Sendling, they would have found themselves in an almost entirely Christian environment. Less than a decade before then, when Sendling became part of Munich, it had only 8 Jews in a population of 5805.³⁶ Between 1880 and 1895, two out of every three Munich Jews had not been born in the city. Because there were relatively few Jews in the countryside around Munich, many recent arrivals came from distant parts, (table 1). In 1895, one in seven had been born outside Germany, a large number in this category stemming from Eastern Europe; when the Einsteins left Munich in 1894, more than one Jew in five was born in Germany beyond Bavaria, as was the case for young Albert. By 1895, he would have been one among fifty-one German-Jewish boys in Munich between 6 and 15 years of age who had been born outside Bavaria.³⁷

The Einsteins' decision to enter the industrial world was also taken by a number of their Jewish contemporaries in Bavaria. In 1882, commerce claimed somewhat more than half of all employed Jews, while around one in ten worked in industry. For those of other religions, only 16% worked in commerce while one in four belonged to the industrial world (table 2).

In 1882 Munich counted 241 Jews in industry—one eighth of its Jewish workers. When the Einstein brothers arrived in the southern German city, then, they formed one per cent of the Jewish industrial workforce.³⁸ In 1894, when around 550 Jews worked in Munich industry, somewhat more than one hundred had been educated as supervisory personnel. Jakob Einstein, a talented engineer and inventor, was one of this corps (table 3).³⁹ Finer precision about the Jewish industrial workforce in the 1880s and 1890s is difficult to obtain, but statistics from 1907 provide an upper bound on the earlier situation. In 1907, when 713 Jews were active in Munich industry, 57 worked with machinery and apparatus of various kinds. Placing aside 12 watchmakers, only 23 among the 57 engaged in constructing mechanical objects.⁴⁰ Notwithstanding the large number of Jews working in industry, then, it is reasonable to assume that in the early 1890s the Einstein brothers constituted at the very least 10% of all Jews engaged in mechanical or electrical engineering. They belonged to a select fraternity.

External forms and deep structure

Fashions in scientific thought are central for understanding the reception of Einstein's work because, on the level of experimental results or predictions, there is very little difference between Einstein's etherless special theory of relativity and Lorentz's electron theory, and none at all between

Hilbert's theory of gravitation and Einstein's general theory of relativity. It has been suggested that Einstein's early work on the theories of relativity was in the vanguard of fashion, and for this reason it received rapid approbation in wider circles. Einstein's thought, however, was that of a classical theoretical physicist, much in the style of his mentors Lorentz and Boltzmann. Einstein energetically resisted, as long as he was able, participating in the vogue of abstract mathematisation advanced by researchers at Gottingen and Paris. He judiciously weighed the importance of his discipline's traditions.

tJ Segall, Die Entwickelung der jiidischen Bevolkerung in Munchen 1875-1905: Ein Beitrag zur Kommunalstatistik (Munich 1910) pp 31, 33.

Yet if Einstein avoided fashion, he cultivated a characteristic style in his publications. The dominant quality in this style, many commentators have argued, is simplicity. The theoretical physicist sought to eliminate from his personal life and thought all that was inessential for the task at hand. Until the arrival of a secretary in the 1920s, he kept neither incoming correspondence nor copies of his own letters; while teaching, Einstein would not write out his lectures or designate a student to serve as scribe. When nominal head of an institute at Berlin, he expressed no interest in administrative matters. Simplicity, however, has many guises, and it is not clear that in his social dealings or in his non-technical publications—much less than in his scientific research—Einstein always pursued the least complicated path. Rather than following simplicity, in the abstract sense, he obeyed the rules of a special cosmology. To explore Einstein's cosmology, it is well to consider how, in his view, external form related to deep structure. The relationship is apparent in both the physicist's personal appearance and his scientific thought.

Einstein s appearance

The familiar picture of Einstein is that of a man in dishevelled, undistinguished apparel. From the time of his twenties, Einstein 'preferred old clothes—a mended sweater, an ancient waistcoat—to any material strange to the touch'.⁴¹ Even after he had become a rich man and could well have dressed elegantly without investing time or energy in making sartorial decisions, he deliberately cultivated an image of casualness. His trousers and shirts were loose and comfortable. He never donned a disguise, as a bohemian might. His raiment was only as presentable as his mother, wife, maid, or other housekeeper would arrange for. Einstein was unhappy in putting on stiff, new clothes that had not yet adapted to his body. Like metal jewellery—which Einstein similarly avoided—new clothes are cool and impersonal. They stand out, as Georg Simmel has emphasised, 'above the singularity and destiny' of their wearer. To reject new clothes was to assume the role of a stranger, Simmel continued, to indicate that the conventions of majoritarian culture were unimportant:

A long-worn piece of clothing almost grows to the body; it has an intimacy that militates against the very nature of elegance, which is something for the 'others', a social notion deriving its value from general respect.⁴²

Raised in the culture of emancipated Jewry, Einstein sought recognition (to the extent that he did) from among those rare physicists who judged a person by his publications. From others he asked tolerance. Respect was a quality that he found within himself.

Later in life, Einstein became fond of wearing shoes without socks. Socks, he is said to have claimed, only developed holes, and in rejecting them he simplified his life. Yet socks are practical. They cushion the feet, absorb moisture, and impede the growth of dangerous bacteria. They protect shoe linings. Having taken account of these functions, we are reasonable to suppose that Einstein liked the feel of leather. At Princeton, he frequently wore a leather jacket. Absorbing body oils, leather becomes supple and fragrant. It moulds to the person of the wearer. Here is a preference similar to the one favouring old clothes. It values objects attuned to an individual.⁴³

Einstein's personal style is especially interesting on the level of cosmetics. An oversensitivity to organic odours, reflecting a puritanical or scientistic heritage, is not characteristic of European culture. The smells on a crowded bus in Philadelphia or Cambridge differ greatly from those on one in Milan or Munich. Einstein preferred a traditional, masculine aura of sweat and tobacco. There is no testimony from the years before Einstein moved to America to suggest that he did not bathe regularly;

certainly his nightshirt, during the Berlin days, was kept clean and fresh.⁴⁴ But in Princeton, especially after the death of his wife, he grew tired of nightclothes and the washing ritual.⁴⁵ Regarding other matters of personal health, Einstein appeared less diffident. He by no means neglected basic dental hygiene, keeping his teeth to the end of his life.

Einstein wore his hair moderately long—it generally never passed his shoulders—and he cultivated an unpretentious moustache. In this aspect, his style is a compromise between hirsute predecessors like Lorentz, Boltz-mann, and Poincare, and the relatively hairless generation of physicists who matured after the use of the safety razor had become fashionable early in the twentieth century. Much latitude of judgment is exercised in the matter of men's facial hair. A fringe beard frames the unity of the facial senses; a vandyck beard accentuates orality; a full beard is a screen, discouraging others from approaching. But a moustache only creates a barrier between the primary passive sense, vision, and the active functions of the mouth—ingestion and speech. The barrier may be only a faint, pencil-thin suggestion; it may be made hostile by shaping it with wax into a point; or it may be vaguely narcissistic, when trained to a sinuous curve. It can also be unassuming and unambiguous, signalling that in its wearer there is a privateness and pensiveness which is inaccessible through conversation, however animated and intimate. The latter is what Einstein chose.

Who does not seek simplification, to abandon everything not of central importance? Yet the overwhelming majority of people have no control over how they shall appear to the world. Non-conformity, or slovenliness, is interpreted as disrespect to one's superiors. This is true even in America, where dress codes have always appeared capricious to European observers. Most social occasions feature people wearing a wide spectrum of shapes and colours—so different from the muted tones dominating Central Europe. Americans avoid formal attire, even when a situation calls for solemnity. How natural it was, then, for Einstein to dress informally, after he moved to Princeton, in the sense of informality familiar to early twentieth-centurv intellectuals. In so doing, he accentuated his image as a stranger.

Mathematics and physics

Einstein's approach to physics—his method—underwent substantial change over his scientific career of sixty years. Einstein's early work radiates a refreshing directness, where physical reasoning speaks while mathematical elaboration and digression wait in the wings. It is not surprising that an early aversion to both idealism and sentimentality led him to find in Ernst Mach a congenial writer. With his work towards general relativity beginning around 1908, Einstein became inextricably enmeshed in complicated mathematics, which he desperately sought to unravel and then dominate. By the end of the First World War he had discovered Immanuel Kant's idealism, and soon affirmed that truth about the physical world could be divined, Leibniz-like, from the aesthetics of mathematical expressions. When, more than a decade later and in a new land, Einstein collaborated with Leopold Infeld on The Evolution of Physics, the aging theoretical physicist continually emphasised how all physical theories, though free creations of the mind, arose from weighing experimental and observational evidence.

In view of this complicated evolution, then, can it be said that Einstein's scientific thought consistently followed fundamental principles or prejudices? Beyond strength of purpose and honesty in exposition, are there constants appearing at all points in his work? Or did Einstein's scientific sensibilities develop in unexpected ways, unconstrained by the accidents of his birth and upbringing? Did Einstein approach each scientific problem uniquely, did he continually forge analytical tools anew? Was there one physicist Einstein, or was there one man who studied many different physical problems?

Only a shallow historian would attempt to sketch Einstein's single 'method'. (Would one give serious attention to an analogous attempt at fathoming Goethe or Tolstoy?) Yet a case can nevertheless be made for the continuing presence, in Einstein's work, of a special vision concerning the representation of physical laws in mathematical form. Mathematics described the external form of reality. Einstein always sought to penetrate beneath external forms, to apprehend a deeper structure. Although, for Einstein, mathematics offered useful tools for physical research, the laws of nature had ultimately to be described in words. Einstein valued ordinary conversation and dialogue as a means of clarifying his ideas. He favoured the give and take of discussion over formal presentations. Nature s language was man's language. Even if one needed to summon the Deity by writing abstract cyphers, one reserved the right to address Him directly in human speech.⁴⁶

Language serves to prevent knowledge from circulating as surely as it does to communicate understanding. Polite conventions keep conversation distant and impersonal, and they above all present a barrier to parvenus. The use of frank language, the view that politeness in speech is tantamount to lying, was one hallmark of emancipated German Jews. This preference is overwhelmingly present in Einstein's writings, where it has usually been misidentified as fetching simplicity. Einstein knew how devastating honesty could be—to himself and to others. (As a schoolboy his honest character caused him to be derided as Biedermeier— ploughboy or 'honest Abe'.⁴⁷) For this reason, he tempered his frankness with earthy levity. Frankness, expressed entirely without malicious intent, is a rare enough occurrence to merit comment, and the phenomenon was continually remarked on by those who knew Einstein.

Just as Einstein avoided the obscuring tessellations of language in favour of forthright expression, so he continually strove to bring the deep structures of nature into full view. He never lost faith that one could synthesise nature's various laws according to nineteenth-century canons of reason. Einstein's was an optimism that, as the twentieth century advanced, became anachronistic. It was of a piece with older, progressivist views on the forward advance of civilisation and the material promises extended by scientific activity; it was an optimism predicated on democracy.

Various interpreters have elaborated the methodological outlook of the mature Einstein. The most perplexing feature of this outlook has been seen as Einstein's insistence that, whereas scientific theories were the free inventions of the human spirit and whereas mathematical abstractions mirrored physical reality, experiment still formed the basis for advances in science and physical intuition still remained essential to divine which of many possible mathematical harmonies in fact corresponded to affairs in the real world. It would serve little purpose to attempt to restrain Einstein's later methodological preoccupations within the confines of one or another philosophical school. Yet a remark of Einstein's in a 1949 omnibus reply to his critics provides a concise summary of his position. Einstein cited the 'truly valuable insight' of Immanuel Kant:

The real is not given to us, but put to us (aufgegeben) (by way of a nddle). This obviously means: There is such a thing as a conceptual construction for the grasping of the inter-personal, the authority of which lies purely in its validation.⁴⁸

In Einstein's view, public knowledge was possible, and its content was determined by experiment and observation. This does not conflict with the circumstance that visions of the world arise in the human mind from among many possibilities; creating new scientific ideas depended on character traits, moral imperatives, and psychological predilections—all things that Einstein believed could best be understood by only the individual creator himself.⁴⁹

Einstein's close collaborator and friend Leopold Infeld described Einstein as a materialist, in the sense that he believed in the reality and understandability of an external world. Trying to understand the world was much like trying to fathom the mechanism of a pocket watch that was forever sealed.⁵⁰ Yet Einstein believed that, for each person, there was a realm of private thought. In this realm. Einstein saw himself thrashing out the fundamental matters of theoretical physics. The theoretical physicist could not have been clearer about my strict adherence to logical simplicity and my lack of confidence in the merit of ever impressive confirmations of theories, whenever questions of principle are involved'.⁵¹ When Einstein insisted that arriving at new scientific ideas was ^fcmainlv a matter of character', he meant that it took place in a private realm inaccessible to scientific verification, but one that was somehow conditioned by moral virtues.⁵² In this view, Einstein came perilously close to asserting an indeterminacy for human creativity.

Here, then, is a basis for Einstein's steadfast refusal even to consider the Copenhagen interpretation of quantum mechanics. The new theory of quanta threatened to remove the barrier between individual thought and public knowledge by calling traditional validation into question. Social commentators have often located in this integration a new vindication of free will. For Einstein, however, such a new approach to knowledge offered no special place for a person's private, inchoate, and unpredictable thoughts. With creativity placed on exactly the same footing as public discussion of personal creations, there would be no escape from the public view; all features of life would be exposed to prying and unsympathetic scrutiny. The creative spirit—permitted to exist only as something unmentionable beyond discussion—would wither and die. There would be no Einspdnner in such a world.

After the death of his second wife, Einstein characterised his habitus as that of a solitary bear, pacing in his lair. In view of Einstein's solitude as a fundamental character trait, his early attraction to Ernst Mach's thought assumes a new aspect. Einstein was attracted to Mach because of the latter's iconoclastic approach to epistemology, his view that observable evidence provided the only basis for discussing the merits of a theory. Einstein liked, as well. Mach's call for simplicity. It was a call that demanded the free exercise of physical intuition in selecting which among many possible, simple ideas were to be proposed as physical principles. Following this scheme of things, Einstein would naturally have seen mathematics as providing useful tools, but as offering an insufficient basis for determining nature's laws intuitively. In the decade before 1918 Einstein wrestled with the mathematics of general relativity. During the twilight of imperial Germany he vigorously argued with mathematicians such as David Hilbert and Felix Klein against allowing physical laws to emerge directly from beautiful mathematical formalism. Following this strenuous exercise, Einstein came, as he approached his fiftieth year, to venerate mathematics, holding it to be of interest for its own sake. The great theoretical physicist for the first time published in a mathematical journal.⁵³ At just the time when it became normal for highly abstract, mathematical digressions to appear in German physics periodicals, Einstein deliberately set himself apart from his colleagues by assuming a place as an editor of the Mathematische Annalen. Having been lionised by his colleagues and the world at large, Einstein re-established his place as an outsider.

Notes and references

1 In this chapter, references are omitted for generally accepted circumstances in Einstein's life and for points documented elsewhere in the present book. Although his approach differs from the one used here, Erik H Erikson provides a related evaluation in 'Psychoanalytical Reflections on Einstein's Centenary', in Albert Einstein: Historical and Cultural Perspectives ed G Holton and Y Elkana (Princeton 1982) pp 151-73.

2 When on 18 December 1901 he applied to the Swiss patent office for a position as engineer, second class. Einstein wrote that he had just sent his doctoral dissertation to the University of Zurich. It concerned the kinetic theory of gases, and though rejected by the physicists at Zurich, the text undoubtedly turned up as one of Einstein's early papers in the Annalen der Physik. Max Fluckiger, Albert Einstein in Bern (Berne 1974) pp 53—4. A little more than a year later, Einstein wrote to Michele Besso that he would try to become Privatdozent without taking a doctorate, as the latter procedure had become a tiresome 'comedy*. Einstein to Besso, January 1903, in Albert Einstein -Michele Besso, Correspondance 1903-1955 ed Pierre Speziali (Paris 1972) pp 3-6.

3 In his writings, Leopold Infeld provided the finest first-hand account of Einstein's thinking process. Of signal importance is Infeld's discussion in Quest: The Evolution of a Scientist (Garden City, \УЛ941), reissued as Quest: An Autobiography (New York 1980), esp pp 246-321. In referring to Einstein as 'genial', his German-speaking colleagues meant that he was gifted with genius'. Einstein's North American admirers repeated the word and found that it extended, in English, to cover the attributes of cheerfulness, joviality, and kindliness. Einstein's childhood governess called him Pater Langweil—'Johnny One-Note'. Anton Reiser[Rudolf Kayser), Albert Einstein: A Biographical Portrait (London 1931) p 29.

Einstein's advice to Julia Niggli of Aarau, in 1899, about the sins of all men is at the very least odd. Carl Seelig, Albert Einstein: A Documentary Biography, transl Mervyn Savill (London 1956) p 20. Einstein needlessly pilloried Dimitri Mirimanoff in 'Bemerkung zur Arbeit von D Mirimanoff, "Ueber die Glei-chungen der Elektrodynamik bewegten Korper von Lorentz und das Prinzip der Relativitat" \ Ann. Phys. 28 (1909) 885-8, a text that the coeditor of the Annalen. Wilhelm Wien, asked Einstein to clarify before publication. Wien to Einstein. 19 January 1909, Einstein Archives, Princeton. Enrique Gaviola, a physics student at Berlin in the middle 1920s, relayed to me his observations on Einstein's comportment in the physics seminar there.

4 Hans Eugen Specker, ed. Einstein und Vim: Festakt und Ausstellung zum 100. Geburtstag von Albert Einstein (Stuttgart 1979) [Forschungen zur Geschichte der Stadt Ulm, Reihe Dokumentation 1] pp 71-2. 77.

5 Eugene P Wigner recalled Einstein's isolation at Princeton in 'Erinnerungen an Albert Einstein' in Gedachtnisausstellung zum 100. Geburtstag von Albert Einstein, Otto Hahn, Max von Laue, Lise Meitner ed Friedrich Beck et al (Bad Honnef 1979) pp 133-6. Leopold Infeld described attempts to ridicule Einstein in Why 1 Left Canada: Reflections on Science and Politics transl Helen Infeld. ed Lewis Pvenson (Montreal 1978) pp 156-8.

6 Banesh Hoffmann, with the assistance of Helen Dukas, Albert Einstein: С reator and Rebel (New York 1972).

7 Helen Dukas used these words in a conversation with me.

8 That Einstein was no rebel has been emphasised in a remarkable essay by Paul Forman, 'Introduction: Einstein and Research', in The Joys of Research ed Walter Shropshire Jr (Washington, DC 1981) pp 13-24, as well as in Lewis Pyenson's 'Introduction* in Infeld's Why I Left Canada (ref 5) pp 1-13, on p 9. Compare: Stephen G Brush, 'Scientific Revolutionaries of 1905: Einstein, Rutherford, Chamberlin, Wilson. Stevens, Bmet, Freud', in Rutherford and Physics at the Turn of the Century ed Mario Bunge and William R Shea (New York 1979) pp 140-71. Infeld reported Einstein's emphasis on general relativity in Why I Left Canada (ref 5) p 152.

9 Helen Dukas was quite definite that Einstein and his circle of friends in Zurich and Berne were anything but "bohemian** \ She continued: 'They may look so to "American eyes" but not to European ones.* Helen Dukas to Lewis Pyenson, 16 September 1974. Miss Dukas was responding to the argument advanced by Lewis Feuer in Einstein and the Generations of Science (New York 1974). Compare Einstein's reproach to his good friend Michele Angelo Besso, when Einstein learned that Besso's son was not attending school: 'You, yourself, are a bit of a bohemian in this way, too. Pity!' Einstein to Besso, 13 May 1911. Einstein-Besso Correspondance (ref 2) pp 19-22.

10 Gordon Wright, Insiders and Outliers: The Individual in History (San Francisco 1981).

11 Significant in this regard is the barest mention of Einstein in Peter Gay's Weimar Culture: The Outsider as an Insider (New York 1970).

12 Georg Simmel, Exkurs iiber den Fremden', in his Soziologie: Untersuchungen iiber die Formen der Vergesellschaftung (Leipzig 1908) pp 658-91, translated in Kurt H Wolffs The Sociology of Georg Simmel (Glencoe, III 1950) pp 402--8, from the third (1923) edition of Simmers book.

13 Robert E Park. Introduction*, in Everett V Stonequist's The Marginal Man: A Study in Personality and Culture Conflict (New York 1937, 1961) pp xvii xviii.

14 E V Stonequist (ref 13).

15 Milton M Goldberg, 'A Qualification of the Marginal Man Theory', American Sociological Review 6 (1941) 52-8.

16 Julian L Greifer, Attitudes to the Stranger: A Study of the Attitudes of Primitive Society and Early Hebrew Culture', American Sociological Review 10 (1945) 739-45. David I Golovensky, The Marginal Man Concept: An Analysis and Critique*, Social Forces 30 (1952) 333-9.

17 Kurt Lewin, Resolving Social Conflicts (New York 1948) pp 178-82.

18 E Franklin Frazier, Race and Culture: Contacts in the Modern World (New York 1957) pp 311-18; Brewton Berry, Race and Ethnic Relations (Boston 1958) pp 259-61; James W Vander Zanden, American Minority Relations: The Sociology of Race and Ethnic Groups (New York 1966) pp 313-19.

19 George Eaton Simpson and J Milton Yinger, Racial and Cultural Minorities (New York 1965) pp 143-7.

20 Alfred Schuetz, 'The Stranger: An Essay in Social Psychology', American Journal of Sociology 49 (1944 ) 499-507, on p 507.

21 К H Wolff, Simmel (ref 12) pp 402, 405.

22 Johann I vangelist Schottle, Geschichte von Stadt und Stift Buchau (Waldsee 1884). Anton Schuhmacher, Wirtschaftliche Entwickelung der Stadt Buchau am Federsee (dissertation. University of Tubingen 1912); Walter Staudacher, Fiihrer dutch Buchau und das Federseeried (Buchau [1925]) pp 36, 76.

:3 l it/ Jeggle, Judenddrfer in Wurttemberg (Tubingen 1969) pp 158-64. 225-7.

24 Schottle, Geschichte (ref 22) pp 180, 1%; Aron Tanzer, Die Geschichte der Juden in Jebenhausen und Goppingen (Berlin 1927) pp 145-6, 148-9; Reinhold Adler, Beitrage zu finer Geschichte der israelitischen Gemeinde Buchaus: Von den \nfangen bus zurn Beginn des Hitlerreiches [Zulassungsarbeit zur 2. Real-lehrerprufung, Padagogische Hochschule Weingarten, 1973) p 139. A copy of the last document in available at the Leo Baeck Institute Library, New York. Aron 1 .inzer, 'Der Stammbaum Prof. Albert Einsteins', Judische Familien-Forschung: Mitteilungen der Gesellschaft fur Judische Fainihen-Forschung 28 (1931) 419-21, a copy of which is located in the Einstein Archives, Princeton.

25 In urging Besso to send his son to school, Einstein emphasised that from formal education one learned how 'to adapt oneself to an organisation, something so very important for everyone . He was silent about other benefits accrued. Einstein to Besso, 13 May 1911. Einstein-Besso Correspondance (ref 2) pp 19-22.

26 U Jeggle, Judenddrfer (ref 23) pp 191-7.

27 I leinz Moshe (iraupe. The Rise of Modern Judaism: An Intellectual History of German Jewry, 1650-1942 transl John Robinson (Huntingdon. NY 1978) pp 143-6, 168-71.

28 Bernhard Rosenthal, Heimatgeschichte der badischen Juden seit ihrem geschichtlichen Auftreben bis zur Gegenwart (Buhl Baden 1927) pp 387-8. Peter Ciay, 'Encounter with Modernism: German Jews in German Culture, 1888 1914', Midstream 21 no 2 (1975) 2S-65, citation on p 31.

29 Ludwig Feuchtwanger, 'Neuere Geschichte', in: Munich, Israelitische Kultus-geinclude, Festgabe: 50 Jahre Hauptsvnagoge Munchen 1887-1937 (Munich 1937) pp 30-42, on pp 34-7.

30 II E Specker, Einstein und Ulm (ref 4) p 55.

31 Ibid pp 57, 61.

32 P Forman, 'Einstein and Research* (ref 8) p 14.

33 Jakob Segal I, Die Entwickelung der judischen Bevdlkerung in Munchen 1875-/905: Em Beitrag zur Kommunalstatistik (Munich 1910) p 6.

34 Jakob Lestschinsky, Das wirtschaftliche Schicksal deutschen Juden turns. Aufstieg, \У and I ung. Krise. Ausblick (Berlin 1932) [Schriften der Zentral-wohlfahrtsstelle der deutschen Juden und der Hauptstelle fur judische Wanderfur-sorge no 71 p 63.

35 L Feuchtwanger, 'Geschichte' (ref 29).

36 J Segal I, Entwickelung (ref 33) pp 2-3.

37 Ibid p 65. The corresponding figure for the male population of Munich as a whole, in this age span, was 791.

38 Ibid p 31.

39 Ibid.

40 Paula Weineг-Odenheimer, 'Die Berufe der Juden in Munchen*, Zeitschrift fur Demographic und Statisttk der Juden II nos 10/11/12 (1915) 85-%, on p 88.

41 Antonina Vallentin. The Drama of Albert Einstein transl Moura Budberg (Garden City, NY 1954) p 27. Although when discussing physics Vallentin is not to be trusted, her description of Einstein's personal characteristics seems right on the mark.

42 G Simmel, Exkurs uber den Schmuck', in his Soziologie (ref 12) pp 365-72, on p 368; К H Wolff, Georg Simmel (ref 12) p 341.

43 For Einstein's rejection of socks and love of leather see A Vallentin, Einstein (ref 41) p 28, and L Infeld, Quest (ref 3) p 293.

44 The clean nightshirts, and then their absence, are reported in conversations between the Einsteins' Haberlandstrasse maid and Friedrich Herneck, in Herneck, Einstein privat (Berlin 1978) p 59.

45 Einstein's infrequent baths during the 1940s were relayed to me by Derek J de Solla Price, who sat next to him at a Princeton colloquium.

46 Einstein insisted that expressing ideas in words was the ultimate goal in: Jacques Hadamard, An Essay on the Psychology of Invention in the Mathematical Field (Princeton 1945) p 142.

47 P Forman, 'Einstein and Research' (ref 8) p 14. has rendered 'Biedermeier' as 'straight arrow'. (The American expression honest Abe' recalls Abraham Lincoln.) The reference to Einstein's moniker is found in F Herneck, Einstein privat (ref 44) pp 14-15. Herneck reports that Einstein called his salon on Haberlandstrasse in Berlin, the Biedermeierzimmer. Cf Alexander Mosz-kowski. Conversations with Einstein transl H L В rose (New York 1970) p 222.

48 A Einstein. Remarks to the Essays Appearing in this Collective Volume', in Albert Einstein—Philosopher-Scientist ed P A Schilpp (La Salle, III 1949) pp 665-88, on p 680.

49 A Einstein. Foreword', in A Reiser, Einstein (ref 3) p 11.

50 L Infeld, Why I Left Canada (ref 5) pp 70-2.

51 A Einstein to L Infeld, 20 September 1949, in ibid p 142.

52 L Infeld, ibid p 180.

53 In a letter to Elie Cartan of 25 August 1929, Einstein wrote about his first Mathematische Annalen paper, where 'only the mathematical implications are explored and not their application to physics'. Robert Debever, ed, Elie Cartan-Albert Einstein: Letters on Absolute Parallelism (Princeton 1979) pp 18-19.

4 Hermann Minkowski and Einstein's special theory of relativity

Introduction

With his work on the general theory of relativity in the period 1912-16 Einstein thought that he was introduced for the first time to the heuristic power of mathematics for formulating new physical theories. Before 1912 he avoided complicated or innovative mathematics.¹ In particular, unlike many other mathematicians and physicists. Einstein remained unimpressed with the physical ideas in Hermann Minkowski's theory of matter and four-dimensional space-time, developed during the period 1907-8. Einstein believed instead that Minkowski had introduced a useful mathematical formalism that was not of central importance for understanding the fundamental ideas of the special and general theories of relativity.²

Hermann Minkowski was Einstein's most important mathematics teacher at the Federal Institute of Technology in Zurich. Einstein took nine courses from him.³ By the time that he graduated in 1900, however, Einstein had become indifferent to Minkowski's approach to mathematics and physics.⁴ Minkowski remembered Einstein's lack of enthusiasm a decade later when he modified Einstein's special theory of relativity.⁵ Minkowski thought that by mathematising special relativity he clarified the essential physical features of Einstein's theory. Although Einstein accepted Minkowski's mathematisation as only a technical improvement on his own work, many other physicists and mathematicians attempted to extend Minkowski's formulation of matter and electromagnetism. Few realised that there were major differences between Minkowski's and Einstein's approaches to the principle of relativity.

In this chapter I examine Minkowski's interpretation of Einstein's principle of relativity, emphasising Minkowski's views on the relations between mathematics and physics as well as his speculations concerning a possible unification of electromagnetism and gravitation. I conclude by suggesting how the different approaches of Minkowski and Einstein to the role of mathematics in physics illuminate the reception of Einstein's thought.

Minkowski's interpretation of special relativity

If Einstein was not favourably impressed with Minkowski's mathematics lectures, Minkowski later though! that his own interpretation of the principle of relativity was superior to Einstein's because of Einstein's limited mathematical competence, lie is reported to have told his students that Einstein was a lazy dog at Zurich, and he was surprised that Einstein had been able to formulate the special theory of relativity.⁶ Indeed, during a series of lectures on the electrodynamics of moving bodies delivered before an audience of physicists in the spring of 1908, Minkowski argued that he was privileged to judge Einstein's incomplete mastery of mathematics because 'Einstein drew his mathematical development from me. Though he was one of the best of his time, the mathematical knowledge that he could acquire from the Polytechnic in Zurich, where mathematics was not the strongest subject, was incomplete.'⁷ Minkowski insisted that he was only mentioning Einstein's mathematical limitations to lend credibility to his criticism of Einstein, especially in view of the uncertain authority he commanded in his present audience with respect to 'physical things', into which he would not go. His own view, in contrast to Einstein's, was based on 'a natural law of the most general rank, I would even willingly call it the first general natural law'. This law, later identified as the principle of the absolute world, was of central importance because it based all natural knowledge concerning space and time on original concepts, and because the extraordinary consequences of the law treated ⁴super-real things which have not really been mentioned until now'.

For his part, Einstein was sceptical about the physical consequences of Minkowski's approach. As soon as Minkowski's first published statement on relativity appeared, Einstein turned to the only part of Minkowski's paper that contained a physical prediction, specifically, the formulation of the ponderomotive electromagnetic force. In a short paper written with his collaborator Jakob Johann Laub, Einstein observed that Minkowski required the electromagnetic force on a particle in motion always to be normal to the particle's path in four-dimensional space, a formulation that did not account for the polarisation current produced by a current flowing through a wire in the presence of a magnetic field.^K The required polarisation current was a natural outcome of Einstein's special theory of relativity. Einstein and Laub's objections reflected a more basic disagreement with Minkowski concerning the general expression for a relativistic

Эйнштейн был человеком обособленным. Склонный к легкому смеху, лишенный тщеславия или притворства, мягкий и добрый, он, тем не менее, был, по его собственным словам, Айнспаннером, человеком, который живет сам по себе, черпая силы в одиночестве.

Отто Натан и Ханс Норден, eds, Эйнштейн о мире (Нью-Йорк, 1961), стр.

Приспособление к обстоятельствам неудачи

Награжденный в раннем возрасте самой престижной кафедрой физики в мире, Альберт Эйнштейн с триумфом преодолел череду неудач.¹ Ему не удалось закончить гимназию в Мюнхене; он потерпел неудачу при своей первой попытке поступить в Цюрихский политехнический институт и не смог получить должность ассистента по окончанию школы; по крайней мере, однажды ему не удалось получить докторскую степень в Цюрихском университете.²Ему не удалось найти постоянную должность преподавателя в швейцарских школах. Его первый брак не был удачным. Неудачи оставались его спутником на пике материального успеха. Он не смог выдвинуть разумную пацифистскую альтернативу во время Первой мировой войны, точно так же, как его научная дипломатия в 1920-е годы принесла мало пользы. В Соединенных Штатах Эйнштейн практически не оказывал влияния на ход физики. Он не мог остановить гонку за созданием ядерных арсеналов. Единая теория поля вечно ускользала от него.

Эйнштейн вышел невредимым из обстоятельств неудачи, потому что он приходил к каждому из них сознательно и по своей воле. Сам он решил закончить среднюю школу в Мюнхене. Он решил сдавать вступительные экзамены в Цюрихе, не пройдя обычной подготовки. Он предпочитал пропускать лекции своих профессоров и не следовать их советам в лаборатории. После окончания университета он хотел остаться относительно недалеко от Цюриха, своей приемной родины, когда вполне мог бы найти постоянную преподавательскую работу в другом месте немецко- или франкоязычной Швейцарии. Что касается темы его ранней и неудачной докторской диссертации, он избегал безопасных и простых упражнений и работал без консультации с преподавательским составом. Эйнштейн посвятил много времени непопулярным пацифистским идеям вместо того, чтобы более интенсивно укреплять доверие лиц, принимающих решения. В более поздней жизни он мог бы направить свою энергию на разработку квантовой механики или оттачивание новых математических методов для возможного использования теоретиками, вместо того чтобы заниматься неквантованной общей теорией относительности.

Общаясь с людьми, Эйнштейн казался жизнерадостным и оптимистичным. Тихий, медленно горящий и интенсивный огонь оживлял и направлял его деятельность. Однако огонь отбрасывал длинные тени. Эйнштейн, которого его выдающиеся современники характеризовали как "самого добродушного" из людей, оставался задумчивым духом с саркастичным языком. Его школьные товарищи считали его педантичным. Близкие друзья его юности находили в нем источник своеобразных личных советов. Будучи молодым физиком-теоретиком, он обрушивался на безобидных критиков чрезмерно энергичными росчерками пера. Сообщается, что на берлинском семинаре по физике он сидел в первых рядах аудитории и отпускал непристойные шуточки. Когда в конце жизни Эйнштейна ирония покинула его, морщинистое выражение лица стало символизировать безмерную печаль мудрости по поводу того, что она снабдила человечество устрашающими инструментами разрушения. Одновременно теплый и отстраненный, сакличный и абстрактный, насмешливый и серьезный. Темперамент Эйнштейна исключал претенциозность, напыщенность и ревность, которые часто исходили от его коллег-физиков.³

Эмоциональная дистанция Эйнштейна даже от его ближайших родственников и его жизнерадостное смирение с неудачами в сфере человеческих отношений позволяют предположить, что, хотя его опубликованная работа стала основополагающей для дисциплины физики и хотя он был дружен с членами королевской семьи и правителями, этот человек оставался аутсайдером. В юности и возмужании положение Эйнштейна, безусловно, противоречило его карьерным планам. Мы видим это, поскольку шестнадцатилетний юноша, начавший свой год в кантональной школе Арау, ждал ответа из штата Вюртемберг о его просьбе быть освобожденным от немецкого гражданства. Приказ поступил в начале января 1896 года. Власти сочли "эмигранта", заявившего о своем желании сделать Италию своим домом, человеком "без исповеди и средств". Будущий физик-теоретик носил звание "профессионального помощника по коммерции и фабричного рабочего" - естественная категория для официально неквалифицированного школьника, бросившего школу, и сына фабриканта, чей бизнес только что потерпел крах. Исходя из этого, несмотря на то, что его родители и близкие родственники обладали особыми талантами предпринимателя, Эйнштейн стал одним из первых "членов" немецкого рабочего класса, поступивших в Берлинскую академию наук.

Когда Эйнштейн писал самый ранний из своих текстов по физике, он стоял вне рамок своей дисциплины. В рукописной vita берлинского периода он указал, что между 1902 и 1909 годами он работал "инженером", а не патентным экспертом, несмотря на то, что ему было известно, что профессия инженера пользовалась неоднозначным статусом в научном мире Центральной Европы.⁴Будучи еврейским пацифистом со швейцарским паспортом, Эйнштейн стал выдающимся научным посланником Германии в союзных странах во время холодной войны, которая продолжалась после 1918 года. Позже, решив жить в неадекватном доме в центре богатого университетского городка, Эйнштейн, подобно Кассандре, вообще не пользовался никакими рычагами влияния в своей научной дисциплине; его друг и близкий сотрудник Леопольд Инфельд рассказывал, как Эйнштейн добродушно страдал, когда физики Принстона с нескрываемым удовольствием пытались высмеять его научные принципы.⁵ В то время как большинство выдающихся физиков стремились отойти от активных исследований, приближаясь к шестидесятилетию, до самого конца своей жизни Эйнштейн работал над физикой с усердием аспиранта.

Подводя итог характеру Эйнштейна, его бывший коллега Банеш Хоффманн и его бывшая секретарша Хелен Дукас описали его как "творца и бунтаря".⁶ Эйнштейн внес свой вклад в создание образа бунтаря, постоянно подчеркивая индивидуальные достижения и оставаясь равнодушным к исторической реконструкции. Мисс Дукас настаивала на том, что Эйнштейн мало чем обязан кому-либо из своего окружения, что он пришел бы к своим эпохальным открытиям, даже если бы жил "на Северном полюсе".⁷ Эйнштейн, безусловно, сопротивлялся ряду установленных авторитетов и управляющих сил, и в этом смысле он был таким же бунтарем, каким были Джон Мильтон, Томас Джефферсон и Роза Люксембург. Однако у Эйнштейна было мало общего с политическими или социальными недовольными. Он эклектично общался со многими группами, выступающими против истеблишмента, как большими, так и малыми, но он никогда не ставил под сомнение верховенство гражданского права и с готовностью принимал деньги и отличия от различных неприятных политических режимов. В своей области исследований Эйнштейн сопротивлялся изменениям моды, постоянно апеллируя вместо этого к высшему авторитету. Когда индетерминистская квантовая механика и понятие беспричинности распространились по миру физики, Эйнштейн сохранял веру в традиционную причинно-следственную схему вещей.

Об этом недвусмысленно говорится в его совместной работе с Леопольдом Инфельдом 1938 года " Эволюция физики". Само название книги указывало читателю на то, что развитие физики было кумулятивным и упорядоченным, а вовсе не перемежалось революциями. Когда Эйнштейн и Инфельд ссылались на теорию относительности (по мнению самого Эйнштейна, его самым оригинальным достижением была общая теория относительности), они подчеркивали, что теории возникали естественно и медленно из формулировки электромагнитного поля Джеймса Клерка Максвелла. В то время, когда десятки исследователей призывали к революционному решению проблем, стоящих перед физикой, Эйнштейн осторожно продвигался вперед, опираясь на традиционные принципы.⁸

Человек может взбунтоваться один раз, а затем стать частью нового режима, или он может постоянно бунтовать против любого намека на власть. Отождествлять Эйнштейна с бунтом - значит делать одно из двух предположений: либо он, изначально воспитанный в условиях культурного или политического режима, стал сомневаться в легитимности общепринятых истин и установленной власти; либо он постоянно сопротивлялся любой власти. Характер Эйнштейна хорошо согласуется ни с тем, ни с другим предположением. Действительно, замечательным обстоятельством в жизни великого физика-теоретика является то, что его характер, хотя и становился богаче, всегда демонстрировал один и тот же аспект — ценить интеллектуальную честность, милосердие и настойчивость. Опыт двадцатого века подорвал только его оптимизм.

Если бы он не был бунтарем, мог бы Эйнштейн быть научной богемой? В конце девятнадцатого века составители Оксфордского словаря английского языка называли богему "цыганом из общества", человеком, который отрезал себя от своего общества или чьи привычки отталкивали его от него. Этот термин особенно применим к художнику, писателю или актеру, который вел "свободную, бродячую или нерегулярную жизнь, не будучи привередливым в отношении общества, в котором он часто бывает, и вообще презирая условности". Однако даже такая формулировка богемизма (которая оставляет в стороне коннотации распущенности, импульсивности и напыщенности) нелегко согласуется с характером физика-теоретика. Эйнштейн, конечно, легко передвигался по центральной и южной Европе, но его привычки — достаточно безобидные, чтобы не вызывать раздражения, — привлекали внимание к его высоко ценимым мыслям; Эйнштейна, который регулярно работал с двадцати трех лет до своей смерти, трудно было назвать бродягой. Он работал в области теоретической физики более усердно, чем почти все его коллеги. Он никого не презирал за соблюдение условностей, которых сам избегал.⁹

Неизменная целеустремленность Эйнштейна и неизменные этические принципы предполагают, что он скорее не богема или бунтарь, а близок к тому, что Гордон Райт определил как "исключение".¹⁰ Он не соответствовал мажоритаристскому образцу. Его стиль и темперамент отличались от тех, что были характерны для среды, в которой он жил, — Мюнхена, Италии, Швейцарии, Берлина и Принстона. В 1913 году он приехал в столицу германской империи как иностранный мудрец и оставался там иностранцем в течение следующих двадцати лет.¹¹Он вписался в веймарское общество не лучше, чем в его предшественника Вильгельма. Исключение, по мнению Райта, - это просто индивид, который ведет себя не так, как большинство людей. Эйнштейн был не просто нонконформистом. Его жизнь имеет поразительное сходство с образцом, который приписывают "незнакомцу" или "маргинальному человеку".

Понятие "чужой" можно проследить по работам Георга Зиммеля, немецкого социолога, академической карьере которого препятствовали антисемитские предрассудки. В своем общем трактате по социологии, опубликованном в 1908 году, Зиммель посвятил несколько страниц "чужаку", индивиду, который живет в культуре, но оказывается, в силу своего предыдущего опыта, духовно или темпераментно удаленным от нее. Внутренние ценности незнакомца отделяют его от других людей. Он держится отстраненно даже в самых интимных отношениях. Зиммель утверждал, что из-за своего отдельного статуса незнакомец привносит абстрактность и общность в свои восприятия и суждения. Свободный от обязательств, которые могли бы повлиять на его восприятие и понимание, незнакомец смотрит на свое культурное окружение отстраненно и объективно. Он рассматривает мир с привилегированной точки зрения.¹²

Через поколение после того, как Зиммель опубликовал свою Социологию, американский социолог Роберт Эзра Парк развил понятие чужака до "маргинального человека" — индивидуума, живущего на стыке двух культур. Хотя приверженность двум системам ценностей порождала напряженность и конфликт, Пак подчеркивал плодовитость гибрида:

Судьба, которая обрекает его [маргинального человека] жить одновременно в двух мирах, - это та же самая судьба, которая вынуждает его брать на себя по отношению к мирам, в которых он живет, роль космополита и чужака. По сравнению со своей культурной средой он неизбежно становится индивидуумом с более широким кругозором, более острым интеллектом, более отстраненной и рациональной точкой зрения. Маргинальный человек всегда относительно более цивилизованное человеческое существо.

Для Парка маргинальный индивид имел архетип: "Он занимает положение, которое исторически было положением еврея в Диаспоре. Еврей, особенно еврей, вышедший из провинциализма гетто, везде и всегда был самым цивилизованным из человеческих созданий/ Еврей, как маргинальный человек, всегда был лишь частично ассимилирован в культуру, в которой он жил.¹³

Протеже Парка Эверетту В. Стоунквисту выпала задача развить мысль своего учителя. В 1937 году Стоунквист опубликовал "Маргинальный человек". Его книга, как он объявил в подзаголовке, будет исследованием личности и культурного конфликта. То, чего книге не хватало в аналитической точности и ясности, она восполнила спекулятивной живостью. Как и Парк, Стоунквист считал, что культурный конфликт порождает состояние психологической напряженности. Маргинальность проявилась, когда неполная аккультурация привела к появлению индивида с противоречивыми культурными связями. Результатом стало раздвоение личности, лежащее в основе беспокойство и чувство изоляции. Маргинальность проявлялась у людей со смешанным расовым происхождением, хотя она также была распространена среди представителей культурных меньшинств, таких как американские чернокожие и евреи. Изучая автобиографии людей, оказавшихся между двумя культурами, Стоунквист извлек импрессионистические свидетельства, подтверждающие его идею.¹⁴

"Маргинальный человек" Стоунквиста выдержал критику и претерпел изменения в последующие два десятилетия. Социолог Милтон М. Голдберг утверждал, что маргинальный человек часто появляется среди взрослых иммигрантов, людей, вынужденных адаптироваться, но слишком старых, чтобы принять все особенности новой культуры. По мнению Голдберга, молодой человек мог бы интегрироваться в маргинальную культуру, "если бы он получал надлежащую поддержку от семьи и друзей.¹⁵В 1940-е и 1950-е годы это понятие доминировало в дискуссиях о евреях и проблемах, с которыми они сталкивались при ассимиляции.¹⁶Евреи, скорее всего, были маргинальными людьми, писал психолог Курт Левин, из-за неуверенного и непредсказуемого принятия, которое встречало их в нееврейском обществе.^rВо многих социологических трактатах маргинальный человек получает краткий экскурс.¹⁸Считалось, что он способен на великие свершения, но только ценой боли и страданий.¹⁹ По мнению одного социолога Альфреда Шютца, объективность незнакомца заключается в его собственном горьком опыте познания пределов "обычного мышления", который научил его тому, что человек может потерять свой статус, свои правила поведения и даже свою историю и что нормальный образ жизни всегда гораздо менее гарантирован, чем кажется / В результате,

незнакомец замечает, часто с печальной проницательностью, нарастание кризиса, который может угрожать всему основанию "относительно естественной концепции мира", в то время как все эти симптомы проходят незамеченными членами своей группы, которые полагаются на продолжение своего обычного образа жизни.²⁰

Маргинальный человек застонал под тяжким бременем. По большей части писатели, похоже, не возвращались к мысли Симмерса и Парка о том, что маргинальная ситуация породила уравновешенных, бесстрастных мыслителей. "То быть незнакомцем, - писал Зиммель, - естественно, очень позитивное отношение /²¹ Объективность незнакомца, по мнению Зиммеля, лежала в основе его свободы.

Я довольно подробно обсудил обширную литературу о "незнакомце", поскольку буду утверждать, что оригинальная идея Зиммеля способствует раскрытию характера Эйнштейна. Это не означает отрицания того, что на каком-то уровне, в силу взросления, каждый является чужаком в своем мире. Примирение с верованиями своих родителей и предков, даже в рамках относительно однородной культуры, является тонким психологическим процессом. Он лежит в основе напряженности между традицией и инновациями. Каждый взрослый несет на себе дары и бремя наследия своих родителей. Среди них у него могут быть каперские удостоверения, которые быстро дают ему возможность приобрести атрибуты успешной карьеры; другие предметы из наследия быстро выбрасываются за борт, что позволяет быстро продвигаться в выбранном направлении. Часть наследия приходится переносить с дискомфортом, как нежелательный багаж, который, хотя и не является полностью дисфункциональным, никогда хорошо не сочетается с остальной частью характера человека. Разработка подобных вопросов дает материал для бесчисленных психологических монографий и научных трудов.

Исходные параметры для оценки проблемы традиций и инноваций сложны, но они могут быть определены с определенной уверенностью в обычных случаях, когда родители и потомство разделяли многие ценности, присущие культуре большинства. Однако при обращении к иммигрантам или незнакомым людям ситуация менее сговорчива. Требуется нечто большее, чем простое описание ряда характерных черт родной культуры родителей и культуры принимающей страны, в которой они воспитывали своего ребенка. Необходимо охарактеризовать взаимодействие между двумя мирами родителей — нестабильности и критические точки смешения. Нужно знать, возник ли новый синтез или, как при выполнении стольких повседневных задач, различные уровни активности сосуществовали друг с другом в динамическом напряжении или в равновесии. Химия, управляющая различными культурами родителей, имеет решающее значение для понимания интеллектуального развития этнического ребенка. Выросший либо в этнической изоляции, либо в составе большинства, молодой человек может вполне обоснованно рассматривать свое наследие как случайный артефакт, не имеющий внутренней ценности. Он может искать новую личность, чтобы заменить ту, которая либо произвела на него впечатление, либо отказала ему. Он может посвятить себя либо поддержанию семейной традиции, либо повторному открытию ее скрытых корней.

То, что Эйнштейн был нерелигиозным евреем, который в дальнейшей жизни сильно отождествлял себя с сионизмом, что он был маргиналом, который всегда считал себя интернационалистом, что, не связанный условностями, он следовал "свободному велению мысли" в любом направлении, которое указывал разум, наводит на мысль о том, что физик-теоретик разделял черты Симмерса стренджа и маргинального человека Парка. Самый сильный аргумент в пользу того, чтобы рассматривать Эйнштейна как чужака двадцатого века, исходит из того, что он вырос в особой среде, окружающей эмансипированных городских евреев Вюртемберга и Баварии. С этой средой, которую можно было бы назвать "маргинальной культурой" Голдберга, связан ряд мыслительных привычек и интеллектуальных предпочтений Эйнштейна.

Еврейское наследие и этическая предрасположенность

Хотя Эйнштейн был городским жителем по рождению и воспитанию, его непосредственные предки уходили корнями в сельскую местность Вюртемберга. Бухау, родина отца Эйнштейна Германа и дяди Якоба, в середине века был маленьким буколическим городком. Аисты гнездились на городских крышах и ловили рыбу в близлежащих болотах Федерзее - среде, которая в 1870-х годах свидетельствовала о цивилизации каменного века. Большинство жителей Бухау занимались сельским хозяйством, хотя после 1858 года появились небольшие трикотажные фабрики, обеспечивающие работой несколько десятков человек. В Бухау, как и в большинстве других небольших городков южной Германии, евреи придерживались взглядов и традиций своих предков. В изысканно обставленной синагоге они присутствовали на беспорядочных и неформальных религиозных службах, где ученый пытался приобщить каждого члена общины к источнику знаний.²²

Будучи евреями, родители, бабушки и дедушки Эйнштейна выделяли себя не только тем, как они поклонялись своему богу. Они сохраняли особое отношение к жизни. Особенно поразительны взгляды евреев в это время на труд, образование и материальный прогресс. Что касается труда, то традиционный швабский подход к зарабатыванию средств к существованию делал упор на труд: конечный результат имел меньшее значение, чем преданность делу. Однако для еврея на юге Германии работа была всего лишь средством достижения цели: человек работал, чтобы заработать деньги, но работа сама по себе не имела особого достоинства. Переходя к вопросам обучения, отметим, что среди христиан сельской Швабии образование было либо привилегией высших классов, либо фигурой речи, обозначающей лень. У евреев встречается совсем другое понятие: эрудиция подразумевала состояние благодати. Наконец, небольшие города на юге Германии, одни из последних в Империи, получившие плоды индустриализации, оставались сельскими по своему характеру на протяжении всего девятнадцатого века. Их жители не спешили принимать многие внешние черты современного мира. В такой атмосфере консерватизма евреи считались принадлежащими к индустриальной культуре метрополии. Имеющиеся данные указывают на то, что евреи осваивали современные технологии быстрее, чем их соотечественники-христиане; еврейские женщины одними из первых стали пользоваться косметикой для лица, а еврейские семьи самыми ранними обзавелись телефоном.²³

Три традиционных чувства южногерманских евреев — приспособляемость к тому, чтобы зарабатывать на жизнь, уважение к учебе и стремление к прогрессу - повторяются в историях предков Альберта Эйнштейна. Один из предков физика, Мартин Эйнштейн, получил степень доктора медицины в 1842 году и практиковал в Бухау по крайней мере с 1862 по 1884 год. Юлиус Эйнштейн из Бухау практиковал медицину в Хоэнтенгене и Ульме. Гибкость и восприимчивость к новейшим технологиям очевидны в карьере братьев Джозефа Леопольда Эйнштейна и Саломона Эйнштейна, которые в 1842 году основали ткацкую фирму в Джебенхаузене. Оттуда эти Эйнштейны переехали в Геппинген, обратно в Йебенхаузен и далее в Штутгарт.²⁴Географический маршрут родителей Эйнштейна также предполагает гибкий и оптимистичный подход к рабочему миру: с 1880 по 1900 год его отец руководил различными электротехническими концернами в Мюнхене, Милане и Фавии. По крайней мере, пока Герман Эйнштейн был в Мюнхене, он тоже экспериментировал с работой в мире антиквариата и искусства.

В будущем физике-теоретике, на два поколения удаленном от немецкой сельской местности, мы можем обнаружить противоречие между традиционным швабским и традиционным еврейским подходами к жизни. Следуя швабской трудовой этике, молодой человек, похоже, всегда был серьезен в своих начинаниях. Однако Эйнштейн не был всеядным интеллектуалом традиционного еврейского толка, для которого любая ученость священна. Он не проявлял особого интереса ни к общественным наукам, ни к свободным искусствам и не уделял особого внимания формальному образованию.²⁵ На самом деле, он занимал постоянную должность преподавателя менее шести лет. Почти с самого начала своей карьеры он был независимым мудрецом, украшавшим Берлинскую Академию наук, а позже - пророческой фигурой, вращавшейся вокруг аналогичной академии, созданной нью-йоркскими финансистами в их спальне в Принстоне. Сочетание швабских и еврейских ценностей делало Эйнштейна одновременно близким и отстраненным человеком, духовным наставником, совершенно неуместным на современных фабриках по производству знаний.

Хотя корни его родителей были в маленьких городках, они с раннего возраста были подхвачены потоком евреев, направлявшихся в городские центры, когда исчез последний из законов, ограничивающих их мобильность и гражданские права. Средняя треть девятнадцатого века стала свидетелем революции в еврейской культуре. В 1832 году 93% из 10 000 евреев Вюртемберга следовали своим обычаям и традициям в шестидесяти сельских общинах. В течение двух поколений этот образ жизни исчез, поскольку евреи — в том числе родственники Альберта Эйнштейна — покинули маленькие городки ради больших. Самый успешный из предков Эйнштейна начала девятнадцатого века, текстильщик Саломон Эйнштейн, в 1849 году уехал из Джебенхаузена в Геппинген, город с железнодорожным сообщением и коммерческими возможностями. Сотни последовали за ним по пятам. Еврейское население Джебенхаузена сократилось примерно с 550 человек в 1843 году до 85 в 1880 году. Небольшие города потеряли всех своих еврейских жителей, поскольку в период с 1856 по 1863 год 5% всех евреев Вюртемберга (около 540 человек) полностью покинули государство.²⁶

Переселившись в города, сельские евреи южной Германии столкнулись с экспериментами, которые проводились на севере в течение первой половины девятнадцатого века с целью изменения традиционной иудейской практики. До этого времени еврейская концепция места человека в природе была телеологической: индивид стремился познать Бога и ждал Мессию. С началом эмансипации пришло, по словам одного историка, "неприятие традиционного иудаизма, граничащее с нигилизмом и ненавистью к себе". Непринужденное изучение, готовящее человека к непосредственному общению с Богом, уступило место жестким правилам разделения религиозной идентичности. Богослужения в синагоге стали точными и упорядоченными по образцу лютеранских, а раввин стал скорее духовным лидером, чем образованным человеком. После нововведений гамбургского религиозного реформатора Эдуарда Клея синагоги все чаще носили новое название Temper и проводили сокращенные службы на немецком языке.²⁷

Религиозное мировоззрение первого поколения эмансипированных евреев южной Германии зафиксировано в анкете, составленной в конце 1880-х годов Даниэлем Эйнштейном, раввином из Карлсруэ, преподававшим в Баварии, и родственником физика Альберта. Даниэль Эйнштейн сообщил, что большинство еврейских общин Бадена проводят религиозные службы с небольшими отклонениями от традиций. Однако процедура информирования молодежи об их религиозных обязательствах претерпела серьезные изменения. Во многих общинах больше не требовалось чтение Торы для совершения бар-мицвы, а в крупных городах для девочек ввели конфирмацию. Респонденты из многих мест возражали против чрезмерной продолжительности праздничных служб; они отметили, что молитвы на иврите не были поняты большинством верующих. Как иврит отошел на второй план, так и эмансипированные евреи отказались от своего креольского,

Идиш. "Не говорить на идише, - подчеркнул историк Питер Гэй, - было единственным, что делал немецкий еврей, как хороший немец".²* Размышляя о пятидесяти годах еврейской жизни в Мюнхене, Людвиг Фейхтвангер подчеркнул в 1937 году, что мюнхенские евреи конца XIX века по большей части оставили традиционные обычаи в маленьком городке, откуда они родом. Они отодвинули религиозные и культурные ценности своих родителей на периферию своей жизни, приняв вместо этого модернистское мировоззрение. У них было оптимистичное видение будущего, сильно окрашенное гуманитарным импульсом. Они стремились к материальному успеху в своих профессиях и карьере и надеялись добиться уважения со стороны общества в целом. Они отправляли своих детей в лучшие несветские учебные заведения для подготовки к коммерческой, промышленной или академической карьере. Не будучи особенно набожными, они ценили жертвовать время и деньги на общественные цели, особенно на еврейские благотворительные организации.²⁹

Комментарий Фейхтвангера, задуманный как часть праздничного листка, посвященного пятидесятой годовщине мюнхенской синагоги, может быть истолкован как защита ассимиляционизма, этики, подталкивающей немецких евреев к полной интеграции в окружающую мажоритарную культуру. Такой точки зрения придерживались близкие родственники Эйнштейна. Хотя его родители поженились по религиозной церемонии, они, похоже, не проявляли особого интереса к соблюдению ритуалов, связанных с еврейской верой.³⁰Их дом не был кошерным. Отец Эйнштейна Герман был внешне ориентированным и прогрессивным человеком. Он появляется среди горстки ульмских евреев, которые заплатили за пожертвование статуи пророка Иеремии Ульмскому кафедральному собору в честь его пятисотлетия. Герман, подписывая свидетельство о рождении своего первенца Альберта, предпочел написать модернистским французским шрифтом вместо традиционного готического.³¹ Судя по всем сообщениям, Герман оставался жизнерадостным и оптимистичным даже в мрачные дни после 1894 года, когда его различные электротехнические предприятия терпели крах. Образованная жена Германа, Полин, также сохранила оптимизм, даже когда средства к существованию семьи оказались под вопросом. Оба родителя превратили некоторые черты еврейской традиции в гуманитарные жесты. Они регулярно приглашали неимущих знакомых, таких как студент-медик Макс Талми, разделить с ними один из своих еженедельных обедов. И они по-прежнему гордились своим наследием, поскольку договорились о частном обучении своего сына догматам иудаизма.³²

Помимо приверженности принципам ассимиляции, семьи Эйнштейнов разделяли и другие черты еврейской общины Мюнхена, которая с течением времени играла все меньшую роль в жизни города. Во времена образования империи евреи сильнее всего ощущали свое присутствие в Берлине. После 36 (X)() берлинских евреев прибыло около 13 000 в Гамбург и Бреслау и 7500 во Франкфурт-на-Майне; в Кельне, Лейпциге и Мюнхене насчитывалось около 3000 еврейских общин в каждом. Евреи продолжали стекаться в Берлин и Франкфурт, занимая доминирующее положение во многих аспектах жизни в этих двух городах.³³Однако в Кельне, Лейпциге и Мюнхене еврейское население, удваивающееся каждые 25 лет, увеличивалось медленнее, чем население в целом; они составляли сокращающееся меньшинство.³⁴Евреи считали Баварию в целом негостеприимной средой. В отличие от резкого роста еврейского населения Пруссии, число евреев в Баварии оставалось постоянным и составляло чуть более 50 000 человек на протяжении всего XIX века, естественный прирост и иммиграция почти точно уравновешивались эмиграцией. За тридцать лет, предшествовавших основанию Германской империи, в 1871 году, около 25 000 евреев мигрировали из королевства.³⁵

Евреи составляли около 2% населения Мюнхена в те годы, когда там жил Эйнштейн, с 1880 по 1894 год. Этническое меньшинство цеплялось за ядро старого города, поскольку городской муниципалитет поглощал один пригород за другим, насчитывая в 1895 году 397 881 человек. Когда в 1885 году семья Эйнштейнов переехала в недавно построенный квартал Зендлинг, они оказались бы в почти полностью христианской среде. Менее чем за десять лет до этого, когда Зендлинг стал частью Мюнхена, в нем проживало всего 8 евреев при населении в 5805 человек.³⁶ В период с 1880 по 1895 год двое из каждых трех мюнхенских евреев не родились в городе. Поскольку в сельской местности вокруг Мюнхена было относительно мало евреев, многие недавно прибывшие прибыли из отдаленных районов (таблица 1). В 1895 году каждый седьмой родился за пределами Германии, причем большое число представителей этой категории были выходцами из Восточной Европы; когда Эйнштейны покинули Мюнхен в 1894 году, более одного еврея из пяти родилось в Германии за пределами Баварии, как и в случае с молодым Альбертом. К 1895 году он был одним из пятидесяти одного немецко-еврейского мальчика в Мюнхене в возрасте от 6 до 15 лет, родившегося за пределами Баварии.³⁷

Решение Эйнштейнов войти в индустриальный мир было также принято рядом их еврейских современников в Баварии. В 1882 году в торговле работало чуть более половины всех занятых евреев, в то время как примерно каждый десятый работал в промышленности. Среди представителей других религий только 16% работали в сфере торговли, в то время как каждый четвертый принадлежал к промышленному миру (таблица 2).

В 1882 году в Мюнхене насчитывался 241 еврей, занятый в промышленности, - одна восьмая всех еврейских рабочих. Когда братья Эйнштейны прибыли в город на юге Германии, они составляли один процент еврейской промышленной рабочей силы.³⁸В 1894 году, когда в промышленности Мюнхена работало около 550 евреев, немногим более ста получили образование в качестве руководящего персонала. Якоб Эйнштейн, талантливый инженер и изобретатель, был одним из этого корпуса (таблица 3).³⁹ Более точную информацию о еврейской промышленной рабочей силе в 1880-1890-х годах получить трудно, но статистика за 1907 год дает верхнюю границу более ранней ситуации. В 1907 году, когда 713 евреев были заняты в мюнхенской промышленности, 57 работали с машинами и приспособлениями различного рода. Если не считать 12 часовщиков, то только 23 из 57 занимаются конструированием механических объектов.⁴⁰Таким образом, несмотря на большое количество евреев, работающих в промышленности, разумно предположить, что в начале 1890-х годов братья Эйнштейны составляли по меньшей мере 10% всех евреев, занятых в машиностроении или электротехнике. Они принадлежали к избранному братству.

Внешние формы и глубинная структура

Тенденции в научной мысли играют центральную роль в понимании восприятия работы Эйнштейна, потому что на уровне экспериментальных результатов или предсказаний существует очень небольшая разница между специальной теорией относительности Эйнштейна без эфира и электронной теорией Лоренца, и вообще никакой разницы между

Теория тяготения Гильберта и общая теория относительности Эйнштейна. Было высказано предположение, что ранняя работа Эйнштейна по теории относительности была в авангарде моды, и по этой причине она получила быстрое одобрение в более широких кругах. Однако мысль Эйнштейна была мыслью классического физика-теоретика, во многом в стиле его наставников Лоренца и Больцмана. Эйнштейн энергично сопротивлялся, пока мог, участию в моде абстрактной математизации, продвинутой исследователями в Геттингене и Париже. Он рассудительно взвешивал важность традиций своей дисциплины.

tJ Segall, Die Entwickelung der jiidischen Bevolkerung in Munchen 1875-1905: Ein Beitrag zur Kommunalstatistik (Munich 1910) pp 31, 33.

И все же, если Эйнштейн избегал моды, он культивировал характерный стиль в своих публикациях. Доминирующим качеством этого стиля, по мнению многих комментаторов, является простота. Физик-теоретик стремился исключить из своей личной жизни все, что, по его мнению, было несущественным для поставленной задачи. До появления секретаря в 1920-х годах он не хранил ни входящей корреспонденции, ни копий своих собственных писем; преподавая, Эйнштейн не записывал свои лекции и не назначал студента в качестве писца. Будучи номинальным главой института в Берлине, он не проявлял никакого интереса к административным вопросам. Простота, однако, имеет много обличий, и неясно, почему в своих общественных делах или в своих публикациях нетехнического характера — гораздо меньше, чем в своих научных исследованиях, - Эйнштейн всегда шел по наименее сложному пути. Вместо того чтобы следовать простоте в абстрактном смысле, он подчинялся правилам специальной космологии. Чтобы исследовать космологию Эйнштейна, полезно рассмотреть, как, по его мнению, внешняя форма связана с глубинной структурой. Эта взаимосвязь очевидна как во внешности физика, так и в его научном мышлении.

Внешность Эйнштейна

Знакомый портрет Эйнштейна - это мужчина в растрепанной, ничем не примечательной одежде. С двадцатилетнего возраста Эйнштейн "предпочитал старую одежду — заштопанный свитер, старинный жилет — любому материалу, непривычному на ощупь".⁴¹ Даже после того, как он стал богатым человеком и вполне мог одеваться элегантно, не тратя времени и энергии на принятие портновских решений, он сознательно культивировал образ небрежности. Его брюки и рубашки были свободными и удобными. Он никогда не переодевался, как это сделал бы богемец. Его одежда была настолько презентабельной, насколько это было возможно для его матери, жены, горничной или другой экономки. Эйнштейну не нравилось надевать жесткую новую одежду, которая еще не приспособилась к его телу. Подобно металлическим украшениям, которых Эйнштейн точно так же избегал, новая одежда холодна и безлична. Они выделяются, как подчеркнул Георг Зиммель, "над необычностью и судьбой" своего владельца. Отказаться от новой одежды означало взять на себя роль незнакомца, продолжал Зиммель, показать, что условности мажоритарной культуры не имеют значения:

Поношенный предмет одежды почти прирастает к телу; в нем есть интимность, которая противоречит самой природе элегантности, которая является чем-то для "других", социальным понятиям, ценность которых определяется всеобщим уважением.⁴²

Воспитанный в культуре эмансипированного еврейства, Эйнштейн искал признания (в той степени, в какой оно ему удавалось) среди тех редких физиков, которые судили о человеке по его публикациям. От других он требовал терпимости. Уважение было качеством, которое он находил в себе.

Позже Эйнштейну стало нравиться носить обувь без носков. Говорят, он утверждал, что в носках появляются только дырки, и, отказавшись от них, он упростил себе жизнь. И все же носки практичны. Они смягчают стопы, впитывают влагу и препятствуют росту опасных бактерий. Они защищают подкладку обуви. Приняв во внимание эти функции, мы можем с полным основанием предположить, что Эйнштейну нравилось ощущение кожи. В Принстоне он часто носил кожаную куртку. Впитывая масла для тела, кожа становится эластичной и ароматной. Она облегает фигуру владельца. Здесь предпочтение, подобное тому, которое отдают старой одежде. Он ценит объекты, созвучные индивидуальности.⁴³

Личный стиль Эйнштейна особенно интересен в области косметики. Чрезмерная чувствительность к органическим запахам, отражающая пуританское или научное наследие, не характерна для европейской культуры. Запахи в переполненном автобусе в Филадельфии или Кембридже сильно отличаются от запахов в Милане или Мюнхене. Эйнштейн предпочитал традиционную мужскую ауру пота и табака. Нет никаких свидетельств за годы, предшествовавшие переезду Эйнштейна в Америку, которые свидетельствовали бы о том, что он не принимал ванну регулярно;

конечно, его ночная рубашка в берлинские дни содержалась в чистоте и свежести.⁴⁴ Но в Принстоне, особенно после смерти жены, он устал от ночного белья и ритуала мытья.⁴⁵ Что касается других вопросов личного здоровья, Эйнштейн казался менее неуверенным в себе. Он ни в коем случае не пренебрегал элементарной гигиеной полости рта, сохраняя свои зубы до конца своей жизни.

Эйнштейн носил умеренно длинные волосы — обычно они никогда не доходили ему до плеч — и отращивал непритязательные усы. В этом аспекте его стиль представляет собой компромисс между волосатыми предшественниками, такими как Лоренц, Больц-Манн и Пуанкаре, и относительно безволосым поколением физиков, которые повзрослели после того, как использование безопасной бритвы вошло в моду в начале двадцатого века. В вопросе растительности на лице у мужчин применяется большая свобода суждений. Короткая борода подчеркивает единство мимических ощущений; борода вандика подчеркивает устность; густая борода - это ширма, препятствующая другим приближаться. Но усы лишь создают барьер между первичным пассивным чувством, зрением, и активными функциями рта — приемом пищи и речью. Барьер может быть лишь слабым, тонким намеком на карандаш; его можно придать враждебности, придав ему форму точки с помощью воска; или он может быть смутно нарциссическим, если придать ему форму извилистого изгиба. Он также может быть непритязательным и недвусмысленным, сигнализируя о том, что его владельцу присущи уединенность и задумчивость, недоступные в разговоре, каким бы оживленным и интимным он ни был. Последнее выбрал Эйнштейн.

Кто не стремится к упрощению, к отказу от всего, что не имеет главного значения? И все же подавляющее большинство людей не имеют никакого контроля над тем, как они должны выглядеть в мире. Несоответствие, или неряшливость, интерпретируется как неуважение к начальству. Это верно даже в Америке, где европейским наблюдателям дресс-код всегда казался капризным. На большинстве светских мероприятий люди одеты в широкий спектр форм и цветов, которые так отличаются от приглушенных тонов, преобладающих в Центральной Европе. Американцы избегают официальной одежды, даже когда ситуация требует торжественности. Насколько естественным было для Эйнштейна одеваться неформально после того, как он переехал в Принстон, в том смысле неформальности, который был знаком интеллектуалам начала двадцатого века. Поступая таким образом, он подчеркивал свой имидж незнакомца.

Математика и физика

Подход Эйнштейна к физике — его метод - претерпел существенные изменения за его шестидесятилетнюю научную карьеру. Ранние работы Эйнштейна излучают освежающую прямоту, когда физические рассуждения говорят сами за себя, в то время как математические разработки и отступления ждут своего часа. Неудивительно, что раннее отвращение как к идеализму, так и к сентиментальности привело его к тому, что он нашел в Эрнсте Махе близкого по духу писателя. Начав свою работу над общей теорией относительности примерно в 1908 году, Эйнштейн неразрывно увяз в сложной математике, которую он отчаянно стремился разгадать, а затем доминировать. К концу Первой мировой войны он открыл для себя идеализм Иммануила Канта и вскоре подтвердил, что истину о физическом мире можно постичь, подобно Лейбницу, исходя из эстетики математических выражений. Когда более десяти лет спустя, в новой стране, Эйнштейн сотрудничал с Леопольдом Инфельдом над Эволюцией физики, стареющий физик-теоретик постоянно подчеркивал, что все физические теории, хотя и являются свободным творением разума, возникают в результате взвешивания экспериментальных данных и наблюдений.

Итак, принимая во внимание эту сложную эволюцию, можно ли сказать, что научная мысль Эйнштейна последовательно следовала фундаментальным принципам или предрассудкам? Помимо целеустремленности и честности изложения, есть ли константы, проявляющиеся во всех моментах его работы? Или научная восприимчивость Эйнштейна развивалась неожиданным образом, не сдерживаемая случайностями его рождения и воспитания? Подходил ли Эйнштейн к каждой научной проблеме уникально, постоянно ли он создавал аналитические инструменты заново? Был ли один физик Эйнштейн, или был один человек, который изучал множество различных физических проблем?

Только поверхностный историк попытался бы описать единственный "метод" Эйнштейна. (Стал бы кто-нибудь уделять серьезное внимание аналогичной попытке понять Гете или Толстого?) Тем не менее, можно привести доводы в пользу постоянного присутствия в работах Эйнштейна особого видения, касающегося представления физических законов в математической форме. Математика описывала внешнюю форму реальности. Эйнштейн всегда стремился проникнуть за пределы внешних форм, постичь более глубокую структуру. Хотя для Эйнштейна математика предлагала полезные инструменты для физических исследований, законы природы в конечном счете должны были быть описаны словами. Эйнштейн ценил обычную беседу и диалог как средство прояснения своих идей. Он предпочитал обмен мнениями формальным презентациям. Язык природы был языком человека. Даже если кому-то нужно было вызвать Божество, написав абстрактные шифры, он оставлял за собой право обратиться к Нему непосредственно на человеческой речи.⁴⁶

Язык служит для предотвращения распространения знаний так же верно, как и для передачи понимания. Вежливые условности делают разговор отстраненным и безличным, и прежде всего они представляют собой барьер для парвеню. Использование откровенного языка, мнение о том, что вежливость в речи равносильна лжи, было одной из отличительных черт эмансипированных немецких евреев. Это предпочтение в подавляющем большинстве случаев присутствует в работах Эйнштейна, где его обычно ошибочно отождествляли с привлекательной простотой. Эйнштейн знал, какой разрушительной может быть честность - по отношению к себе и другим. (Когда он был школьником, его честный характер стал причиной того, что его высмеивали как Бидермайера—пахаря или "честного Эйба".⁴⁷) По этой причине он умерял свою откровенность приземленным легкомыслием. Откровенность, выраженная совершенно без злого умысла, - явление достаточно редкое, чтобы заслуживать комментариев, и на это явление постоянно обращали внимание те, кто знал Эйнштейна.

Точно так же, как Эйнштейн избегал затемняющих языковых комбинаций в пользу прямого выражения, он постоянно стремился полностью раскрыть глубинные структуры природы. Он никогда не терял веры в то, что можно синтезировать различные законы природы в соответствии с канонами разума девятнадцатого века. Эйнштейн был оптимистом, который с наступлением двадцатого века стал анахронизмом. Это была часть старых, прогрессивистских взглядов на поступательное развитие цивилизации и материальные перспективы, которые дает научная деятельность; это был оптимизм, основанный на демократии.

Различные интерпретаторы развивали методологическое мировоззрение зрелого Эйнштейна. Наиболее озадачивающей чертой этого мировоззрения была настойчивость Эйнштейна в том, что, хотя научные теории были свободными изобретениями человеческого духа и математические абстракции отражали физическую реальность, эксперимент по-прежнему составлял основу для достижений науки, а физическая интуиция по-прежнему оставалась необходимой для определения того, какая из многих возможных математических гармоний на самом деле соответствует событиям в реальном мире. Было бы бессмысленно пытаться ограничить более поздние методологические пристрастия Эйнштейна рамками той или иной философской школы. Однако замечание Эйнштейна в сводном ответе 1949 года своим критикам дает краткое изложение его позиции. Эйнштейн процитировал "поистине ценное прозрение" Иммануила Канта:

Реальное не дано нам, но вложено в нас (aufgegeben) (в виде подсказки). Это, очевидно, означает: существует такая вещь, как концептуальная конструкция для постижения межличностного, авторитет которой заключается исключительно в ее обоснованности.⁴⁸

С точки зрения Эйнштейна, общественное знание было возможно, и его содержание определялось экспериментом и наблюдением. Это не противоречит тому обстоятельству, что видения мира возникают в человеческом сознании из множества возможностей; создание новых научных идей зависело от черт характера, моральных императивов и психологических пристрастий — всего того, что, по мнению Эйнштейна, лучше всего мог понять только сам индивидуальный творец.⁴⁹

Близкий сотрудник и друг Эйнштейна Леопольд Инфельд описывал Эйнштейна как материалиста в том смысле, что он верил в реальность и понятность внешнего мира. Пытаться понять мир было все равно что пытаться постичь механизм карманных часов, которые были навсегда запечатаны.⁵⁰И все же Эйнштейн верил, что для каждого человека существует сфера личных мыслей. В этой сфере. Эйнштейн видел себя разбирающимся в фундаментальных вопросах теоретической физики. Физик-теоретик не мог бы выразиться яснее по поводу моей строгой приверженности логической простоте и отсутствия у меня уверенности в достоинстве всегда впечатляющих подтверждений теорий, когда бы ни затрагивались принципиальные вопросы ".⁵¹ Когда Эйнштейн настаивал на том, что приход к новым научным идеям был главным образом вопросом характера", он имел в виду, что это происходило в частной сфере, недоступной научной проверке, но так или иначе обусловленной моральными достоинствами.⁵² С этой точки зрения Эйнштейн подошел опасно близко к утверждению о неопределенности человеческого творчества.

Таким образом, здесь кроется основа для упорного отказа Эйнштейна даже рассматривать копенгагенскую интерпретацию квантовой механики. Новая теория квантов угрожала устранить барьер между индивидуальным мышлением и общественным знанием, поставив под сомнение традиционную валидацию. Социальные комментаторы часто находили в этой интеграции новое подтверждение свободы воли. Однако для Эйнштейна такой новый подход к знанию не оставлял особого места для личных, зачаточных и непредсказуемых мыслей человека. Если бы творчеству уделялось точно такое же внимание, как публичному обсуждению личных творений, от общественного взгляда было бы никуда не деться; все аспекты жизни были бы подвержены любопытному и несимпатичному изучению. Творческий дух, которому позволено существовать только как чему—то невыразимому— не подлежащему обсуждению, зачах бы и умер. В таком мире не было бы Творца.

После смерти своей второй жены Эйнштейн охарактеризовал свой габитус как у медведя-одиночки, расхаживающего по своему логову. Учитывая одиночество Эйнштейна как фундаментальную черту характера, его раннее влечение к мысли Эрнста Маха приобретает новый аспект. Эйнштейна привлекал Мах из-за иконоборческого подхода последнего к эпистемологии, его мнения о том, что наблюдаемые свидетельства обеспечивают единственную основу для обсуждения достоинств теории. Эйнштейну это тоже понравилось. Призыв Маха к простоте. Это был призыв, который требовал свободного применения физической интуиции при выборе того, какие из множества возможных простых идей следует предложить в качестве физических принципов. Следуя этой схеме вещей, Эйнштейн, естественно, рассматривал математику как предоставляющий полезные инструменты, но предлагающий недостаточную основу для интуитивного определения законов природы. За десятилетие до 1918 года Эйнштейн боролся с математикой общей теории относительности. На закате имперской Германии он энергично спорил с такими математиками, как Дэвид Гильберт и Феликс Кляйн, против того, чтобы позволять физическим законам вытекать непосредственно из красивого математического формализма. После этого напряженного упражнения Эйнштейн, приближаясь к своему пятидесятилетию, проникся уважением к математике, считая ее интересной сама по себе. Великий физик-теоретик впервые опубликовал статью в математическом журнале.⁵³ Как раз в то время, когда в немецких периодических изданиях по физике стали появляться весьма абстрактные математические отступления, Эйнштейн намеренно отделил себя от своих коллег, заняв место редактора Mathematische Annalen. Превозносимый своими коллегами и миром в целом, Эйнштейн восстановил свое положение аутсайдера.

Примечания и ссылки

1 В этой главе опущены ссылки на общепринятые обстоятельства из жизни Эйнштейна и на моменты, задокументированные в других разделах настоящей книги. Хотя его подход отличается от используемого здесь, Эрик Х. Эриксон дает соответствующую оценку в "Психоаналитических размышлениях о столетии Эйнштейна", в Альберт Эйнштейн: исторические и культурные перспективы под ред Г. Холтона и Ю. Элканы (Принстон 1982), стр. 151-73.

2 Когда 18 декабря 1901 года он подал заявление в швейцарское патентное ведомство на должность инженера второго класса. Эйнштейн написал, что только что отправил свою докторскую диссертацию в Цюрихский университет. Он касался кинетической теории газов, и, хотя цюрихские физики отвергли его, текст, несомненно, оказался одной из ранних статей Эйнштейна в Анналах физики. Макс Флукигер, Альберт Эйнштейн в Берне (Берн, 1974), стр. 53-4. Немногим более года спустя Эйнштейн написал Мишелю Бессо, что попытается стать приват-доцентом без получения докторской степени, поскольку последняя процедура превратилась в утомительную "комедию". Эйнштейн Бессо, январь 1903 г., в переписке Альберта Эйнштейна и Мишеля Бессо, 1903-1955, под редакцией Пьера Специали (Париж, 1972), стр. 3-6.

3 В своих работах Леопольд Инфельд предоставил лучший отчет из первых рук о мыслительном процессе Эйнштейна. Важное значение имеет обсуждение Инфельдом в Quest: Эволюция ученого (Garden City, 1941), переиздано как Quest: An Autobiography (Нью-Йорк, 1980), особенно стр. 246-321. Называя Эйнштейна "гениальным", его немецкоговорящие коллеги имели в виду, что он был одарен гениальностью". Североамериканские поклонники Эйнштейна повторяли это слово и обнаружили, что в английском языке оно распространяется на такие атрибуты, как жизнерадостность и доброта. Гувернантка детства Эйнштейна называла его Pater Langweil — "Джонни с одной нотой". Антон Райзер [Рудольф Кайзер), Альберт Эйнштейн: биографический портрет (Лондон, 1931) стр. 29.

Совет Эйнштейна Джулии Ниггли из Арау в 1899 году относительно грехов всех людей по меньшей мере странен. Карл Силиг, Альберт Эйнштейн: Документальная биография, перевод Мервина Сэвилла (Лондон, 1956), стр. 20. Einstein needlessly pilloried Dimitri Mirimanoff in 'Bemerkung zur Arbeit von D Mirimanoff, "Ueber die Glei-chungen der Elektrodynamik bewegten Korper von Lorentz und das Prinzip der Relativitat" \ Ann. Phys. 28 (1909) 885-8, текст, написанный соредактором Annalen. Вильгельм Вин попросил Эйнштейна внести ясность перед публикацией. Wien to Einstein. 19 Января 1909 года, Архив Эйнштейна, Принстон. Энрике Гавиола, студент-физик в Берлине в середине 1920-х годов, поделился со мной своими наблюдениями о поведении Эйнштейна на тамошнем семинаре по физике.

4 Hans Eugen Specker, ed. Einstein und Vim: Festakt und Ausstellung zum 100. Geburtstag von Albert Einstein (Stuttgart 1979) [Forschungen zur Geschichte der Stadt Ulm, Reihe Dokumentation 1] pp 71-2. 77.

5 Юджин П. Вигнер вспоминал изоляцию Эйнштейна в Принстоне в "Erinnerungen an Albert Einstein" в Gedachtnisausstellung zum 100. Geburtstag von Albert Einstein, Otto Hahn, Max von Laue, Lise Meitner ed Friedrich Beck et al (Bad Honnef 1979) pp 133-6. Леопольд Инфельд описал попытки высмеять Эйнштейна в книге Почему я уехал из Канады: размышления о науке и политике перевод Хелен Инфельд. эд Льюис Пвенсон (Монреаль, 1978), стр. 156-8.

6 Банеш Хоффманн, при содействии Хелен Дукас, Альберт Эйнштейн: творец и бунтарь (Нью-Йорк, 1972).

7 Хелен Дукас использовала эти слова в разговоре со мной.

8 То, что Эйнштейн не был бунтарем, было подчеркнуто в замечательном эссе Пола Формана "Введение: Эйнштейн и исследования" в книге "Радости исследований" эда Уолтера Шропшира-младшего (Вашингтон, округ Колумбия, 1981), стр. 13-24, а также в "Введении" Льюиса Пайенсона* в книге Инфельда " Почему я покинул Канаду" (ссылка 5), стр. 1-13, на стр. 9. Сравните: Стивен Г. Браш, "Научные революционеры 1905 года: Эйнштейн, Резерфорд, Чемберлин, Уилсон. Стивенс, Бмет, Фрейд", в книге Резерфорда и физики на рубеже веков под ред Марио Бунге и Уильяма Р. Ши (Нью-Йорк, 1979), стр. 140-71. Инфельд сообщил об акценте Эйнштейна на общей теории относительности в книге "Почему я уехал из Канады" (ссылка 5), стр. 152.

9 Хелен Дукас была совершенно уверена, что Эйнштейн и круг его друзей в Цюрихе и Берне были кем угодно, только не "богемой** \ Она продолжила: "Они могут выглядеть таковыми в "американских глазах", но не в европейских.* Хелен Дукас Льюису Пайенсону, 16 сентября 1974 года. Мисс Дукас отвечала на аргумент, выдвинутый Льюисом Фойером в книге "Эйнштейн и поколения науки" (Нью-Йорк, 1974). Сравните упрек Эйнштейна его хорошему другу Микеле Анджело Бессо, когда Эйнштейн узнал, что сын Бессо не посещает школу: "Вы сами в этом смысле тоже немного богемны. Жаль!" Эйнштейн Бессо, 13 мая 1911 года. Переписка Эйнштейна и Бессо (ссылка 2), стр. 19-22.

10 Гордон Райт, "Инсайдеры и аутсайдеры: личность в истории" (Сан-Франциско, 1981).

11 Показательным в этом отношении является малейшее упоминание Эйнштейна в книге Питера Гэя "Веймарская культура: аутсайдер как инсайдер" (Нью-Йорк, 1970).

12 Георг Зиммель, "Exkurs iiber den Fremden", в его Soziologie: Untersuchungen iiber die Formen der Vergesellschaftung (Лейпциг, 1908), стр. 658-91, переведен в Курте Х. Вольффе "Социология Георга Зиммеля" (Glencoe, III 1950), стр. 402-8, из третьего (1923) издания книги Зиммера.

13 Роберт Э. Парк. Введение*, в книге Эверетта В. Стоунквиста " Маргинальный человек: исследование конфликта личности и культуры" (Нью-Йорк, 1937, 1961), стр. xvii xviii.

14 E Против Стоунквиста (ссылка 13).

15 Милтон М. Голдберг, "Определение теории маргинального человека", American Sociological Review 6 (1941) 52-8.

16 Джулиан Л. Грейфер, Отношение к незнакомцу: исследование отношений первобытного общества и ранней еврейской культуры", American Sociological Review 10 (1945) 739-45. Дэвид И. Головенский, Концепция маргинального человека: анализ и критика *, Социальные силы 30 (1952) 333-9.

17 Курт Левин, Разрешение социальных конфликтов (Нью-Йорк, 1948), стр. 178-82.

18 Франклин Фрейзер, Раса и культура: контакты в современном мире (Нью-Йорк, 1957), стр. 311-18; Брютон Берри, Расовые и этнические отношения (Бостон, 1958), стр. 259-61; Джеймс У. Вандер Занден, Отношения с американскими меньшинствами: Социология расы и этнических групп (Нью-Йорк, 1966), стр. 313-19.

19 Джордж Итон Симпсон и Дж. Милтон Йингер, " Расовые и культурные меньшинства " (Нью-Йорк, 1965), стр. 143-7.

20 Альфред Шютц, "Незнакомец: эссе по социальной психологии", American Journal of Sociology 49 (1944 ) 499-507, на стр. 507.

21 К H Wolff, Simmel (ref 12) pp 402, 405.

22 Johann I vangelist Schottle, Geschichte von Stadt und Stift Buchau (Waldsee 1884). Anton Schuhmacher, Wirtschaftliche Entwickelung der Stadt Buchau am Federsee (dissertation. University of Tubingen 1912); Walter Staudacher, Fiihrer dutch Buchau und das Federseeried (Buchau [1925]) pp 36, 76.

: 3 л./ Джеггл, Judenddrfer в Вюртемберге (Тюбинген, 1969), стр. 158-64. 225-7.

24 Schottle, Geschichte (ref 22) pp 180, 1%; Aron Tanzer, Die Geschichte der Juden in Jebenhausen und Goppingen (Berlin 1927) pp 145-6, 148-9; Reinhold Adler, Beitrage zu finer Geschichte der israelitischen Gemeinde Buchaus: Von den \nfangen bus zurn Beginn des Hitlerreiches [Zulassungsarbeit zur 2. Real-lehrerprufung, Padagogische Hochschule Weingarten, 1973) p 139. Копия последнего документа, из имеющихся в библиотеке Института Лео Бека, Нью-Йорк. Aron 1 .inzer, 'Der Stammbaum Prof. Albert Einsteins', Judische Familien-Forschung: Mitteilungen der Gesellschaft fur Judische Fainihen-Forschung 28 (1931) 419-21, a copy of which is located in the Einstein Archives, Princeton.

25 Убеждая Бессо отправить своего сына в школу, Эйнштейн подчеркивал, что из формального образования человек узнает, как "приспособиться к организации, чему -то очень важному для всех . Он умолчал о других полученных преимуществах. Эйнштейн Бессо, 13 мая 1911 года. Переписка Эйнштейна и Бессо (ссылка 2), стр. 19-22.

26 U Jeggle, Judenddrfer (ссылка 23), стр. 191-7.

27 Я, Моше Лейнц (ирауп. Расцвет современного иудаизма: интеллектуальная история немецкого еврейства, 1650-1942 перевод Джона Робинсона (Хантингдон. Нью-Йорк, 1978) стр. 143-6, 168-71.

28 Bernhard Rosenthal, Heimatgeschichte der badischen Juden seit ihrem geschichtlichen Auftreben bis zur Gegenwart (Buhl Baden 1927) pp 387-8. Питер Сиай, "Встреча с модернизмом: немецкие евреи в немецкой культуре, 1888-1914", Midstream 21 № 2 (1975) 2S-65, цитата на стр. 31.

29 Ludwig Feuchtwanger, 'Neuere Geschichte', in: Munich, Israelitische Kultus-geinclude, Festgabe: 50 Jahre Hauptsvnagoge Munchen 1887-1937 (Munich 1937) pp 30-42, on pp 34-7.

30 II E Specker, Einstein und Ulm (ref 4) p 55.

31 Там же, стр. 57, 61.

32 П. Форман, "Эйнштейн и исследования" (ссылка 8) с. 14.

33 Jakob Segal I, Die Entwickelung der judischen Bevdlkerung in Munchen 1875-/905: Em Beitrag zur Kommunalstatistik (Munich 1910) p 6.

34 Jakob Lestschinsky, Das wirtschaftliche Schicksal deutschen Juden turns. Aufstieg, \У and I ung. Krise. Ausblick (Berlin 1932) [Schriften der Zentral-wohlfahrtsstelle der deutschen Juden und der Hauptstelle fur judische Wanderfur-sorge no 71 p 63.

35 L Feuchtwanger, 'Geschichte' (ref 29).

36 J Segal I, Entwickelung (ссылка 33), стр. 2-3.

37 Там же, стр. 65. Соответствующий показатель для мужского населения Мюнхена в целом за этот возрастной период составил 791 человек.

38 Там же стр. 31.

39 Тамже.

40 Paula Weineг-Odenheimer, 'Die Berufe der Juden in Munchen*, Zeitschrift fur Demographic und Statisttk der Juden II nos 10/11/12 (1915) 85-%, on p 88.

41 Антонина Валлентин. Драма Альберта Эйнштейна перевод Моуры Будберг (Город-сад, Нью-Йорк, 1954) стр. 27. Хотя, когда речь заходит о физике, Валлентин нельзя доверять, ее описание личных качеств Эйнштейна кажется точным.

42 G Simmel, Exkurs uber den Schmuck', in his Soziologie (ref 12) pp 365-72, on p 368; К H Wolff, Georg Simmel (ref 12) p 341.

43 Об отказе Эйнштейна от носков и любви к коже см. A Vallentin, Einstein (ссылка 41), стр. 28, и L Infeld, Quest (ссылка 3), стр. 293.

44 О чистых ночных рубашках, а затем об их отсутствии сообщается в беседах между горничной Эйнштейнов на Хаберландштрассе и Фридрихом Хернеком, в Herneck, Einstein privat (Берлин, 1978), стр. 59.

45 Нечастые ванны Эйнштейна в 1940-х годах были переданы мне Дереком Дж. де Солла Прайсом, который сидел рядом с ним на коллоквиуме в Принстоне.

46 Эйнштейн настаивал на том, что выражение идей словами было конечной целью в: Jacques Hadamard, Эссе по психологии изобретательства в математической области (Принстон, 1945), стр. 142.

47 П. Форман, "Эйнштейн и исследования" (ссылка 8), стр. 14. перевел "Бидермайер" как "прямая стрела". (Американское выражение "честный Эйб" напоминает об Аврааме Линкольне.) Ссылка на псевдоним Эйнштейна найдена в F Herneck, Einstein privat (ref 44), стр. 14-15. Хернек сообщает, что Эйнштейн назвал свой салон на Хаберландштрассе в Берлине Бидермайерзиммер. Ср. Александр Мошковски. Беседы с Эйнштейном перевод Л. Роуз (Нью-Йорк, 1970), стр. 222.

48 А Эйнштейн. Замечания к эссе, появляющимся в этом Коллективном томе", в Альберт Эйнштейн—философ-ученый под редакцией П. А. Шилппа (La Salle, III 1949), стр. 665-88, на стр. 680.

49 Эйнштейн. Предисловие", в книге Райзера, Эйнштейн (ссылка 3), стр. 11.

50 Л. Инфельд, Почему я уехал из Канады (ссылка 5) стр. 70-2.

51 Эйнштейн Л. Инфельду, 20 сентября 1949 г., там же, стр. 142.

52 Л. Инфельд, там же, стр. 180.

53 В письме Эли Картану от 25 августа 1929 года Эйнштейн писал о своей первой работе в "Mathematische Annalen", где "исследуются только математические следствия, а не их применение к физике". Роберт Дебевер, эд, Эли Картан-Альберт Эйнштейн: Письма об абсолютном параллелизме (Принстон, 1979), стр. 18-19.

4 Герман Минковский и специальная теория относительности Эйнштейна

Введение

Своей работой над общей теорией относительности в период 1912-16 годов Эйнштейн считал, что впервые познакомился с эвристической силой математики для формулирования новых физических теорий. До 1912 года он избегал сложной или новаторской математики.¹ В частности, в отличие от многих других математиков и физиков. Эйнштейна не впечатлили физические идеи теории материи и четырехмерного пространства-времени Германа Минковского, разработанной в период 1907-1988 годов. Вместо этого Эйнштейн полагал, что Минковский ввел полезный математический формализм, который не имел центрального значения для понимания фундаментальных идей специальной и общей теорий относительности.²

Герман Минковский был самым выдающимся преподавателем математики Эйнштейна в Федеральном технологическом институте в Цюрихе. Эйнштейн прослушал у него девять курсов.³Однако ко времени окончания учебы в 1900 году Эйнштейн стал равнодушен к подходу Минковского к математике и физике.⁴Минковский вспомнил отсутствие энтузиазма у Эйнштейна десять лет спустя, когда тот модифицировал специальную теорию относительности Эйнштейна.⁵ Минковский считал, что, математизировав специальную теорию относительности, он прояснил основные физические особенности теории Эйнштейна. Хотя Эйнштейн принял математизацию Минковского всего лишь как техническое усовершенствование его собственной работы, многие другие физики и математики пытались расширить формулировку Минковского о материи и электромагнетизме. Мало кто осознавал, что существуют серьезные различия между подходами Минковского и Эйнштейна к принципу относительности.

В этой главе я рассматриваю интерпретацию Минковским принципа относительности Эйнштейна, подчеркивая взгляды Минковского на отношения между математикой и физикой, а также его предположения относительно возможного объединения электромагнетизма и гравитации. В заключение я хочу предложить, как различные подходы Минковского и Эйнштейна к роли математики в физике проливают свет на восприятие мысли Эйнштейна.

Интерпретация Минковским специальной теории относительности

Если лекции Минковского по математике не произвели благоприятного впечатления на Эйнштейна, то Минковский позже! что его собственная интерпретация принципа относительности превосходила интерпретацию Эйнштейна из-за ограниченной математической компетентности Эйнштейна, Ли, как сообщается, говорил своим студентам, что Эйнштейн был ленивой собакой в Цюрихе, и он был удивлен, что Эйнштейн смог сформулировать специальную теорию относительности.⁶Действительно, во время цикла лекций по электродинамике движущихся тел, прочитанных перед аудиторией физиков весной 1908 года, Минковский утверждал, что ему выпала честь судить о неполном знании Эйнштейном математики, потому что "Эйнштейн черпал свои математические разработки у меня. Хотя он был одним из лучших специалистов своего времени, математические знания, которые он мог приобрести в Цюрихском политехническом институте, где математика не была самым сильным предметом, были неполными ".⁷ Минковский настаивал, что он упоминал математические ограничения Эйнштейна только для того, чтобы придать достоверности своей критике Эйнштейна, особенно ввиду неопределенного авторитета, которым он пользовался в своей нынешней аудитории в отношении "физических вещей", в которые он не хотел вдаваться. Его собственная точка зрения, в отличие от точки зрения Эйнштейна, была основана на "естественном законе самого общего ранга, я бы даже охотно назвал его первым общим законом природы". Этот закон, позже идентифицированный как принцип абсолютного мира, имел центральное значение, потому что он основывал все естественные знания о пространстве и времени на оригинальных концепциях, и потому что экстраординарные последствия закона касались ⁴сверхреальных вещей, которые на самом деле не упоминались до сих пор".

Со своей стороны, Эйнштейн скептически относился к физическим последствиям подхода Минковского. Как только появилось первое опубликованное заявление Минковского по теории относительности, Эйнштейн обратился к единственной части статьи Минковского, которая содержала физическое предсказание, в частности, к формулировке пондеромоторной электромагнитной силы. В короткой статье, написанной совместно со своим коллегой Якобом Иоганном Лаубом, Эйнштейн заметил, что Минковский требовал, чтобы электромагнитная сила, действующая на движущуюся частицу, всегда была перпендикулярна траектории частицы в четырехмерном пространстве, формулировка, которая не учитывала поляризационный ток, создаваемый током, текущим по проводу в присутствии магнитного поля.^KТребуемый поляризационный ток был естественным результатом специальной теории относительности Эйнштейна. Возражения Эйнштейна и Лауба отражали более фундаментальное несогласие с Минковским относительно общего выражения для релятивистской

А во-вторых волшебный третий нос на лбу:-) Это как у пастофарианцев друшлак на голове.

Тоже религиозный символ, но тройного назначения.

Во 1-ых это тоже религиозный символ придуманный для того, чтобы рассказать о +2800 и его значениях.

Во 2-ых наделяет сверхспособностью о которой мечтал один английский комик.

В 3-их он может спасти тому кто его носит жизнь!

А в 4-ых его можно использовать как антистресс который всегда под рукой.
И в отличии от друшлака его можно носить хоть постоянно - хоть дома, хоть в офисе, хоть на улице даже не замечая этого. В любую погоду и он подходит под любую одежду.

У учительницы их Химок были проблемы из-за того, что она пришла в школу с друшлаком на голове и вела в таком виде урок. Из-за этого у неё были проблемы и это была разовая акция. А ношение третьего носа можно обосновать и практическими соображениями перечисленными выше. Но при этом все равно все будут знать откуда взялась такая мода, для чего и какие смыслы несет.

И подробней об этом на сайте plus2800.ru.

А самое главное, что когда я начинал этот проект, то думал что люди верят в религиозную чушь, потому что не знают о лжи и преступлениях церквей и если им рассказать, то они перестанут верить. Но на самом деле ни х.... И многие готовы верить в это, поддерживать это или по крайней мере относиться нейтрально, потому что думают что хоть это и ложь, но ложь полезная и выгодная, поэтому пусть будет.

Хм... Возможно поможет если объяснить, что это вредная ложь и они то как раз и создают проблемы, которые решают. Но как ни странно это тоже малоэффективно.

А знаете в чем причина? Людей зазомбировали и научили так, что им кажется. что они думают сами, а на самом деле думают чужими мыслями и никакие аргументы и факты ничего не изменят. Вот если телевизор скажет и в то, что будут говорить люди вокруг они поверят скорее чем логике и здравому смыслу. Поэтому чтобы они "услышали" логику и здравый смысл, нужно чтобы миллионы людей говорили об этом. И для этого и был придуман волшебный третий нос на лбу.

И вот если миллионы, десятки миллионов, сотни миллионов будут носить волшебный третий нос и рассказывать о том, что зашифровано в символе +2800, то они вдруг услышат здравый смысл и логике и вдруг они "поймут"... Хотя на самом деле нет, а просто опять поверят авторитету. Но в принципе это на данном этапе и не важно - главное результат. Но в общем идея такая и подробнее об этом на сайте plus2800.ru