1. «Albert Einstein: A Biography» by Albrecht Fölsing / «Альберт Эйнштейн: биография» Альбрехта Фелсинга 1998 На самом деле, второе объяснение более вероятно, поскольку развитие речи Эйнштейна было поразительно медленным, как он сам позже подтвердит: "Это правда, что мои родители беспокоились из-за того, что я начал говорить относительно поздно, настолько, что они обратились к врачу. Я не могу сказать, сколько мне было тогда, определенно не меньше трех ".12 Однако задержка, похоже, была вызвана ранним стремлением говорить только полными предложениями. Если бы кто-то задал ему вопрос, он сначала сформулировал бы ответ в уме, произнес бы его вполголоса — намеренно, с явными движениями губ — и только убедившись, что его формулировка верна, повторил бы предложение вслух. Из-за этого часто создавалось впечатление, что он повторяет все дважды, и поэтому служанка называла его "глупым".13 Он отказался от этой привычки только на седьмом году жизни или, возможно (по некоторым свидетельствам), только на девятом. Создается впечатление не только особой тщательности — объяснение этой особенности позже дала его сестра, — но и кропотливого и самокритичного овладения мальчиком языком, в отличие от естественного, беспроблемного обучения большинства детей. Publication date 1998 Айбрехт Фольсинг родился в Германии в 1940 году и изучал физику в Берлине, Филадельфии и Гамбурге. Он стал научным журналистом и возглавлял отдел науки и природы немецкого общественного телеканала. В дополнение к своему исследованию Эйнштейна он опубликовал биографии Галилея (1983), Вильгельма Конрада Рентгена (1995) и совсем недавно Генриха Герца (1997).

ПРЕДИСЛОВИЕ

Даже спустя четыре десятилетия после его смерти имя Альберта Эйнштейна вызывает исключительное восхищение. Это далеко выходит за рамки того факта, что он, бесспорно, был величайшим физиком нашего столетия, сравнимым с Исааком Ньютоном, но Эйнштейн — это гораздо больше, чем предмет для специалистов по истории науки.

Легендарное величие Эйнштейна, которое все еще волнует многих из нас сегодня, основано на множестве факторов; но в первую очередь оно связано с физикой в нескольких отношениях. Его концепции пространства и времени, "четвертого измерения" и конечной, но неограниченной вселенной, в которой свет движется по искривленной траектории, считаются революционными, сравнимыми по своему влиянию на человеческое понимание только с концепциями Коперника. Однако результаты его глубоких размышлений о природе также — через его легендарную формулу E = mc¹— косвенно связаны с атомной бомбой и всем, что она означала с точки зрения разрушения, страха и террора. Если когда-либо теория, рожденная в результате невинного поиска знаний, становилась материальной силой, то это было в грибовидном облаке над Хиросимой.

Создатель этой теории жил не в башне из слоновой кости, а во времена войн и конфликтов, и он столкнулся с этой ситуацией с сильным чувством гуманитарной ответственности и необходимостью вмешиваться в политику. Его гуманизм, который придавал большее значение тому, что было общим для всех людей, чем тому, что их разделяло, придавал ему "левую" идентичность. Однако он не был привязан к доктрине какой-либо ⁷ партии, а вместо этого был отмечен социальной этикой иудаизма, которая включает сочувствие к неудачникам. Он прославился — он уже был легендой в возрасте

Таким образом, Эйнштейны утвердились в инновационной отрасли с хорошими перспективами роста. Они были теми, кого мы сейчас назвали бы венчурными предпринимателями в сфере высоких технологий.

Фотография Германа Эйнштейна того времени показывает его как типичного патриарха раннего индустриального периода Германии: его волосы коротко подстрижены; он чисто выбрит, за исключением аккуратных усов; он строго смотрит сквозь монокль, требуя уважения — фактически, он похож на пруссака. Но те, кто его знал, запомнили его другим — добрым и дружелюбным человеком, которого уважали и любили все его родственники и друзья, особенно представители женского пола. Он, безусловно, был трудолюбив, но не до такой степени, чтобы это мешало приятной стороне жизни. Он часто совершал экскурсии со своей семьей по окрестностям Мюнхена и наслаждался старинным баварским времяпрепровождением - посещением пивных погребов.

Он чрезвычайно любил свою жену Полину, и "характер супругов гармонировал настолько идеально, что на протяжении всей их жизни брак не только никогда не омрачался, но фактически оказывался единственным прочным элементом при любых поворотах судьбы".* " Возможно, это также было связано с тем, что их религиозные взгляды были в гармонии. Оба они уважали и заявляли о своем еврейском происхождении, и они, вероятно, никогда не рассматривали христианское крещение, ни для себя, ни для своих детей, как способ дальнейшей ассимиляции. Однако синагога больше не играла роли в их семейной жизни: они не ходили в храм и не молились дома. Правила кошерной кулинарии были проигнорированы, и свинину ели как нечто само собой разумеющееся. Со своей свободомыслящей позицией Герман даже гордился тем, что в его доме не практиковались еврейские обряды и обычаи.⁸ Писания пророков почти не читались, а Талмуд - вообще. Вместо этого в кругу своей семьи Герман Эйнштейн декламировал Шиллера и Гейне⁹ — Шиллера как швабского национального героя просвещенной буржуазии и Гейне как популярного еврейского поэта, писавшего на немецком языке. Сравнение его собственной жизни с жизнью Гейне, возможно, действительно укрепило его веру в прогресс цивилизации: Герману Эйнштейну — в отличие от Гейне - не нужно было креститься, чтобы быть принятым своими согражданами.

Таким, значит, было окружение, в котором рос Альберт Эйнштейн — сначала к чистой радости его родителей и родственников. Самая ранняя характеристика его личности дана его бабушкой Джетте Кох, которая посетила Мюнхен летом 1881 года и сказала о своем двухлетнем внуке: "Маленький Альберт такой милый и такой хороший, что мне уже больно не видеть его так долго". Неделю спустя она написала в Мюнхен: "Мы с любовью вспоминаем маленького Альберта; он был таким милым и хорошим, и нам приходится повторять его забавные идеи снова и снова".¹⁰ К сожалению, любящая бабушка не записала ни одной из этих забавных идей.

Реакция маленького Альберта на рождение его сестры Марии 18 ноября 1881 года, безусловно, была забавной. Без сомнения, мальчику, которому тогда было два года и восемь месяцев, сообщили о появлении Мадлен, маленькой девочки, в качестве будущей подруги по играм, потому что он тут же поинтересовался, где Радель, колесики, от его новой игрушки.¹¹ Возможно, это был ранний намек на его последующее увлечение сочинением рифм, или, возможно, это было не более чем недоумение маленького мальчика, который был разочарован, обнаружив, что кричащий сверток не был игрушкой. На самом деле, второе объяснение более вероятно, поскольку развитие речи Эйнштейна было поразительно медленным, как он сам позже подтвердит: "Это правда, что мои родители беспокоились из-за того, что я начал говорить относительно поздно, настолько, что они обратились к врачу. Я не могу сказать, сколько мне было тогда, определенно не меньше трех ".¹² Однако задержка, похоже, была вызвана ранним стремлением говорить только полными предложениями. Если бы кто-то задал ему вопрос, он сначала сформулировал бы ответ в уме, произнес бы его вполголоса — намеренно, с явными движениями губ — и только убедившись, что его формулировка верна, повторил бы предложение вслух. Из-за этого часто создавалось впечатление, что он повторяет все дважды, и поэтому служанка называла его "глупым".¹³ Он отказался от этой привычки только на седьмом году жизни или, возможно (по некоторым свидетельствам), только на девятом. Создается впечатление не только особой тщательности — объяснение этой особенности позже дала его сестра, — но и кропотливого и самокритичного овладения мальчиком языком, в отличие от естественного, беспроблемного обучения большинства детей.

Младшая сестра Альберта по прозвищу Майя написала в своих добросердечных биографических заметках, что больше всего он любил разгадывать всевозможные головоломки, составлять сложные конструкции из строительных блоков и возводить карточные домики захватывающей высоты. Его меньше интересовали игры в саду с молодыми родственниками, которые часто навещали его, и он испытывал полное отвращение к дракам мальчишек на улице. Эти мальчишки вскоре прозвали его "зануда". Если он не мог избежать игр с другими детьми, он сознательно искал работу судьи, которую из-за его инстинктивного чувства справедливости ему с радостью поручили.

Когда Альберту было пять лет, женщина была нанята в качестве репетитора, чтобы подготовить его к тяготам школьной жизни. Однако она оказалась неравноправной с другой чертой характера мальчика — той, которую, по мнению семьи, он унаследовал от своего деда Юлиуса Коха. Всякий раз, когда Альберту что-то не нравилось, им внезапно овладевал гнев, его лицо бледнело, нос белел, и последствия были ужасными. Однажды, когда ему не понравился урок, "он схватил стул и ударил им женщину-репетитора, которая была так напугана, что убежала в страхе, и больше ее никто не видел".¹⁴ Его младшей сестре тоже пришлось пострадать: "В другой раз он бросил в [ее] голову большую чашу с девятью кеглями, а еще в другой раз он использовал детскую кирку, чтобы проделать дырку в [ее] голове ."¹⁵ К счастью, эти истерики пошли на убыль на седьмом курсе и полностью исчезли в первые годы учебы в школе.

у

На этом этапе можно было бы спросить, как такой ребенок — с явно задержанным речевым развитием, отвращением к играм и социальному поведению, соответствующему его возрасту, и, более того, с временами полным отсутствием самоконтроля — справился бы с тестами и экзаменами, которые сейчас предшествуют поступлению в школу. Такой ребенок в порыве гнева может наброситься на учителя или психолога со стулом, как это произошло столетие назад с юным Альбертом Эйнштейном и его наставником. По общепринятому мнению детских психологов, такому ребенку следует поставить диагноз задолго до поступления в школу и назначить ту или иную форму терапии, когда, как в случае с маленьким Альбертом, возникают проблемы с речью, свидетельствующие о неполноценном развитии. Психоаналитик Эрик Х. Эриксон, который отважился поставить этот дистанционный диагноз на основании записей, считает, что случаи такого рода заслуживают или даже требуют пристального внимания.¹⁶ В то же время он рассматривает пример Альберта Эйнштейна как предупреждение против нынешней тенденции подгонять всех детей под один и тот же шаблон; это может скорее препятствовать, чем способствовать развитию таланта. В конце концов, Эйнштейн рос без помощи психотерапевта и развил в себе собственные отличительные черты характера: решимость применять собственные критерии, глубокую задумчивость и способность размышлять о вещах.

Восприимчивость Эйнштейна к "чудесам" и "удивлению" имела огромное значение для него на протяжении всей его жизни как мотивация для продуктивного мышления, особенно в научных вопросах. Он чувствовал, что не может объяснить эту черту характера самому себе, но в письме коллеге, лауреату Нобелевской премии Джеймсу Франку, он высоко оценил "удивление" и медлительность:

Когда я спрашиваю себя, почему теорию относительности должен был открыть я, а не кто-либо другой, я думаю, что это было связано со следующим обстоятельством: взрослый человек не размышляет о проблемах пространства-времени. Он считает, что все, что требует размышлений по этому поводу, он делал в раннем детстве. Я, с другой стороны, развивался так медленно, что начал размышлять о пространстве и времени только тогда, когда вырос. Естественно, тогда я проникла в эти проблемы глубже, чем это сделал бы обычный ребенок.¹⁷

It is clear therefore that Einstein's notion of "wondering" is very different from the common meaning of that term—a noncommittal inability to understand. In his own view:

Похоже, это происходит всякий раз, когда переживание вступает в конфликт с концептуальным миром, достаточно зафиксированным внутри нас. Если такой конфликт переживается сильно и интенсивно, то он решающим образом отражается на нашем ментальном мире. В определенном смысле развитие этого ментального мира — это постоянное бегство от "чуда". -Я испытал чудо именно такого рода в детстве 4-5 лет, когда мой отец показал мне компас.¹⁸

Таким образом, в том, что Эйнштейн в шутку назвал своим "Некрологом", в своем "Некрологе", опубликованном как Автобиографии, он вспоминает опыт, о котором часто рассказывал и который записан в нескольких (в основном совпадающих) версиях. Он был болен и лежал в постели, когда, без сомнения, чтобы отвлечь его, отец принес ему компас, не подозревая, какое неизгладимое впечатление произведет этот инструмент:

Тот факт, что игла вела себя таким определенным образом, совершенно не вписывался в схему событий, которая установилась в моем подсознательном концептуальном мире (эффекты были связаны с "контактом"). Я до сих пор помню — или думаю, что помню - то глубокое и неизгладимое впечатление, которое произвел на меня этот опыт. За предметами должно было быть что-то скрытое.¹⁹

Хотя предмет великого достижения Эйнштейна — эссе "Об электродинамике движущихся тел" 1905 года, в котором содержится специальная теория относительности, — кажется, предвосхищен здесь, вероятно, не следует придавать слишком большого значения этому опыту. Многие дети интересуются радугой, а некоторые, без сомнения, задавались вопросом о стрелке компаса, которая, кажется, приводится в движение невидимой рукой. Призма, преломляющая свет, или яблоко, падающее с дерева, могут вызвать удивление и умные вопросы. В целом, как заметил Зигмунд Фрейд, интеллект взрослых бледнеет по сравнению с блестящим интеллектом пятилетних детей. Тем не менее, среди всех этих детей только один стал Исааком Ньютоном и только один Альбертом Эйнштейном.

Сам Эйнштейн не смог объяснить это мощное переживание, потому что "человек слабо понимает, что происходит у него внутри. Первый взгляд на компас может не произвести подобного эффекта на молодую собаку, как, впрочем, и на многих детей. Что же тогда определяет ту или иную реакцию человека? Об этом можно построить более или менее правдоподобные теории, но к более глубокому пониманию это не приведет.¹'²⁰ Нам придется довольствоваться предположением, что продуктивный результат, вероятно, зависит как от "чуда", так и от "удивляющегося" человека.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Школа

Когда Альберт Эйнштейн достиг установленного законом школьного возраста, шести лет, его родители были избавлены от проблемы выбора школы. Единственная еврейская частная школа в Мюнхене была закрыта в 1872 году из-за нехватки учеников,¹ что является четким свидетельством готовности ее евреев к ассимиляции. (Каждый пятидесятый житель Мюнхена был евреем, и эта доля оставалась довольно постоянной на протяжении роста города в течение последних двух десятилетий девятнадцатого века. В центре города он был немного выше, а в пригородах, таких как Сендлинг, он был заметно ниже.) Поэтому, за неимением каких-либо альтернатив, начиная с 1 октября 1885 года Альберт посещал ближайшую школу, Петерсхуле на Блюменштрассе, большую католическую начальную школу, в которой обучалось более двух тысяч учеников из всех слоев населения. Быстрым шагом по Линдвурмштрассе до него можно было добраться примерно за двадцать минут. Альберта приняли во второй класс: следовательно, его частное обучение, несмотря на его катастрофический конец, не могло быть полностью напрасным.

Альберт был единственным евреем среди примерно семидесяти одноклассников. Он изучал католическое религиоведение и на самом деле особенно нравился учителю.² "Преподавательский состав начальной школы был либеральным и не делал различий между конфессиями".³ Такое отношение было результатом как гуманитарных реформ образования того времени, так и прогрессивных взглядов значительной части мюнхенской буржуазии.

Тем не менее, тот же самый учитель религиоведения ясно дал Эйнштейну понять, что среди всех этих добрых христиан он, должно быть, чувствует себя чужаком: "Однажды этот учитель принес на урок длинный гвоздь и сказал ученикам, что точно такими гвоздями евреи пригвоздили Христа к Кресту".⁴ Этот жуткий метод преподавания Евангелия был показателем того, что даже либеральные учителя, будучи христианами, не были свободны от врожденного, хотя и мягкого, антисемитизма. -Семитизм. Среди учеников это привело к более откровенной агрессии, как вспоминал Эйнштейн: "Среди детей в начальной школе был распространен антисемитизм. Это было основано на расовых характеристиках, о которых дети были странным образом осведомлены, и на впечатлениях от религиозного обучения. Физические нападения и оскорбления по дороге домой из школы были^rчастыми, но по большей части не слишком жестокими. Но их было достаточно, чтобы закрепить даже в ребенке живое ощущение того, что он чужак ".⁵ В то же время, однако, у нас нет доказательств того, что Эйнштейн когда-либо страдал от своего "чувства того, что он чужак", ни в детстве, ни в более поздние годы. Быть "чужаком" и "одиночкой", вероятно, были его самыми важными чертами характера с самого раннего детства.

у

Таким образом, даже в начальной школе Эйнштейн никогда не выходил из своей характерной изоляции. Он редко играл со сверстниками, даже с детьми, которые тем временем родились у дяди Якоба, или со своими двоюродными братьями и сестрами, которые часто навещали его. В своей неторопливой, но обычно сдержанной манере он неплохо ладил с ними, но они дали ему прозвище "Паинька Гуди". Что, вероятно, помогло ему заслужить такую репутацию, кроме ^rтого факта, что ему всегда приходилось делать домашнее задание, прежде чем разрешать играть : "Наши родители не принимали никаких оправданий за любое нарушение этого правила ".⁶

Успех последовал, ибо 1 августа 1886 года, в конце первого года обучения Альберта во втором классе школы, его мать написала своей сестре Фанни Эйнштейн: "Альберт вчера получил свои оценки, он снова был лучшим в классе, он принес домой блестящий отчет ..."⁷ По общему признанию, у него была укоренившаяся неприязнь к физическим тренировкам и играм, "поскольку у него легко начиналось головокружение и он быстро уставал". ⁸ И все же он совсем не уставал, когда был поглощен своим любимым металлическим конструктором, или работой с резьбой, или манипулированием маленькой шипящей паровой машиной, которую дядя Цезарь Кох подарил ему.

Таким образом, Альберт Эйнштейн-школьник казался бы своим родителям и учителям хорошо воспитанным ребенком, который научился подчиняться неизбежности рутины и послушания, как того требует школа и мир взрослых. Но за этим фасадом приспособления все еще скрывалась решимость сохранить свою индивидуальность, хотя теперь это проявлялось в более возвышенной, социально приемлемой форме: мечтательное, скептическое дистанцирование от других людей и вещей.

Время от времени, однако, его неприязнь к любому принуждению прорывалась сквозь фасад уравновешенного молодого человека. Таким образом, в ноябре 1886 года его перевели из класса Ilia в Ilb, вероятно, из-за дисциплинарных проблем, возникших после одной из его последних вспышек гнева.⁹ Необычным для мальчика также было то, что он не хотел ни становиться солдатом, ни играть в солдатики. В южных немецких государствах, таких как Вюртемберг и Бавария, армия не пользовалась таким же непререкаемым авторитетом, как в Пруссии; тем не менее, даже в Мюнхене маленькие мальчики не видели ничего более замечательного, чем надежда однажды надеть военную форму и служить королю, императору и отечеству - так, как дядя Якоб служил на войне с Францией, — и большинство детей были очарованы военной помпой. Альберт Эйнштейн, напротив, проявлял явную неприязнь. Однажды, когда он наблюдал за парадом и ему сказали, что однажды он может пройти вместе с этими людьми в форме, он сказал своим родителям: "Когда я вырасту, я не хочу быть одним из этих бедных людей".¹⁰

Несмотря на многие положительные черты, школьное обучение было пронизано военной муштрой и принципом абсолютного повиновения. Особое внимание уделялось порядку и дисциплине. Похоже, что это почувствовал и молодой Альберт Эйнштейн. В возрасте восьми или девяти лет он не был готов к какой-либо явной критике; однако, оглядываясь назад, он вспоминал свои школьные годы в Мюнхене со смесью гнева и презрения: "Учителя в начальной школе казались мне сержантами по строевой подготовке, а учителя в гимназии [старшей школе] - лейтенантами".¹¹ В возрасте девяти с половиной лет он закончил три класса начальной школы и перешел в "лейтенанты".

Гимназия Луитпольда в Мюнхене, куда Альберт Эйнштейн был принят 1 октября 1888 года, ни в коем случае не была одним из худших учебных заведений. Это было недалеко от его старой начальной школы, на Имюллерштрассе, улице, где он жил до того, как семья переехала в Зендлинг. Хотя и здесь латынь и греческий были в центре гуманитарного образования, школа — под руководством ее директора доктора Вольфганга Марквальдера — приобрела репутацию просвещенного, либерального учебного заведения, где математике и естественным наукам также отводилось свое место, каким бы скромным оно ни было. Во всяком случае, он, очевидно, пользовался большим уважением среди родителей: неуклонно растущее число его учеников не могло быть связано исключительно с растущим интересом к образованию. Когда Эйнштейн приехал, в школе было 684 ученика; к 1894 году, когда он разорвал свои (не совсем легкие) отношения со школой, их число увеличилось до 1330. Большинство студентов были католиками, но пять процентов имели еврейское происхождение — в два с половиной раза больше, чем можно было ожидать на чисто статистических основаниях. Классы, по крайней мере, младшие, были очень переполнены: на фотографии первого года обучения Эйнштейн запечатлен с пятьюдесятью одноклассниками. Кроме него самого, только двое были евреями.

Старая история о том, что Эйнштейн был плохим учеником или даже вообще не успевал в школе, повторялась снова и снова, предположительно, чтобы утешить бедных учеников или их родителей, хотя низкие оценки в школе не являются гарантией успеха в дальнейшей жизни. На самом деле эта история неправда: в лучшем случае она отражает надежду родителей на то, что даже у самого тупого ученика может быть блестящий ум. Тем не менее, еще в 1920-х годах Эйнштейна приводили в качестве яркого примера этого тезиса. Как и во многих других фантастических историях о нем, он, вероятно, пропустил это мимо ушей с улыбкой. Однако это не так, некий доктор Вилейтнер, директор Новой реальной гимназии, преемник школы Эйнштейна.

Когда в 1929 году по случаю пятидесятилетия Эйнштейна в различных журналах появились статьи, в которых упоминалась — во всяком случае, с одобрением — "полная слабость Эйнштейна к древним языкам", ⁴² доктор Вилейтнер, очевидно, беспокоился, что якобы плохие оценки мальчика могут нанести больший ущерб репутации школы, чем репутации человека, который тем временем стал знаменитым физиком. Поэтому он просмотрел школьные записи и в письме редактору мюнхенской газеты спас честь гимназии Луитпольда, указав, что Эйнштейн "всегда [получал] по латыни как минимум двойку, а в шестом классе даже 1. По греческому у него всегда была двойка в школьных отчетах.... Даже в "секретных отчетах" нигде нет жалоб на плохие способности к языкам ".¹³ Поскольку школьные документы были уничтожены во время бомбардировки во время Второй мировой войны, письмо доблестного директора редактору остается единственным доказательством того, что Альберт Эйнштейн был хорошим учеником в средней школе.

Несмотря на хорошие оценки, Альберт Эйнштейн позже вспоминал свое время в школе как почти травмирующий опыт.¹⁴Будучи еще студентом, он страдал молча; он никогда не высказывал никакой критики в адрес школы и, по-видимому, не имея ни с чем сравнимого опыта, в то время не знал о ее недостатках. "По словам семьи, неразговорчивый ребенок почти не жаловался и не казался слишком несчастным. Только много позже он отождествил тон и атмосферу средней школы с атмосферой казарменной площади, которая в его глазах была отрицанием всего человеческого ".¹⁵ Даже в возрасте сорока лет он сказал своему первому биографу, что в гимназии, "хотя он полюбил некоторых отдельных учителей, он чувствовал, что дух учебного заведения сильно затронул его".¹⁶

Однако существуют несколько несколько иных свидетельств о гимназии Луитпольда. Таким образом, у Абрахама Френкеля, который посещал его вскоре после Эйнштейна и позже стал известным математиком, остались исключительно приятные воспоминания — даже несмотря на то, что, будучи практикующим ортодоксальным евреем, он был бы гораздо большим аутсайдером, чем Эйнштейн. Действительно, Френкель упоминал о "девяти счастливых годах"¹, проведенных там. Следовательно, опыт Эйнштейна не мог быть виной только школы; внутри самого Эйнштейна также должны были быть веские причины, которые препятствовали гармоничной интеграции.

Беглый взгляд на учебные планы ¹⁸ показывает, что они были не совсем по вкусу "интеллектуальному желудку" Альберта Эйнштейна.¹⁹ Восемь часов латыни в неделю — в некоторых классах даже десять часов - плюс шесть часов греческого, начиная с четвертого курса, не оставляли много места для других предметов. Это была неблагоприятная ситуация для того, кто признался: "Моей главной слабостью была плохая память, особенно плохая на слова и тексты".²⁰ По немецкому было всего три урока, а в старших классах - по французскому. Математику преподавали всего три или четыре сорок — на службе социальной справедливости, демократических свобод, пацифизма, благосостояния евреев и космополитического интернационализма, хотя редко с успехом и часто вызывая споры.

Доброту Эйнштейна часто восхваляли, а его простотой восхищались, как если бы он был святым. Этому было некоторое оправдание, но он также мог быть грубым и ранящим, и под его скромной внешностью скрывалась непостижимая сложность. Хотя его отношение к стране своего рождения было сложным, его отношение к нацистской Германии было однозначным. Это побудило его, несмотря на его страстный пацифизм, написать письмо президенту Рузвельту с предложением разработать атомную бомбу. После Хиросимы, когда он предостерегал против гонки ядерных вооружений, многие считали его мудрым старцем, олицетворением мировой совести.

Однако его —экскурсы в политику", как он их называл, были всего лишь экскурсиями. Они никогда не были для него так важны, как физика. Физика была его страстью и его жизнью. Никто другой никогда не обогащал науку так, как Эйнштейн обогатил физику за два десятилетия между 1905 и 1925 годами. Если на вопрос, кто был величайшим физиком столетия, ответить "Эйнштейн за его теорию относительности", то на вопрос, кто был вторым по величине физиком, можно с полным основанием ответить "Эйнштейн за все его другие достижения". Последние три десятилетия своей жизни он искал основы физики. Его путь не привел ни к какому результату, но он никогда не сдавался; и до самого конца он оставался зависимым от физики.

Кроме того, он был мужем (дважды), любовником и отцом (по меньшей мере трижды). Он был евреем. Он был гражданином четырех стран, и ему предложили пост президента пятой, Израиля, но он отказался от этой чести, хотя его глубочайшей преданностью были те, кого он называл своими "братьями по племени". Он родился в Германии, и немецкий оставался его родным языком, единственным языком, на котором он писал и на котором мог адекватно выражать свои чувства и идеи. После Холокоста он назвал немецкий своим "языком мачехи", демонстрируя прекрасное чувство родного языка даже на расстоянии. Он так и не простил немцев.

Глубина и разнообразие размышлений Эйнштейна о природе, масштабы и колорит его жизни, а также сложность его характера вызывают тревогу у биографа; и на самом деле эта книга получилась более объемной, чем я предполагал. Везде, где это было возможно, я основывал свои записи на свидетельствах самого Эйнштейна: его опубликованных работах, его неопубликованных рукописях, его бесчисленных письмах и его прерывистых дневниках, насколько они в настоящее время доступны. Кроме того, я использовал источники из первых рук, которые показались мне надежными. Некоторые из распространенных историй об Эйнштейне не упоминаются на этих страницах, поскольку не было бы смысла обсуждать свободно придуманные или непроверенные фантастические утверждения. Вместо этого я надеюсь предложить много нового, причем таким образом, который прольет новый свет на известные факты. Самым важным аспектом для меня всегда была физика Эйнштейна. Физика была основой его личности, и только через физику мы можем приблизиться к нему как к искателю истины, подобного которому мы больше не увидим.

раз в неделю; географию и естественные науки преподавали только два раза в неделю. Физика появилась только на седьмом курсе; но к тому времени это уже не представляло для Эйнштейна никакого интереса, потому что "по математике и физике я, благодаря частному обучению, намного превосходил школьные требования, также в том, что касается философии, поскольку это имеет какое-либо отношение к школьной программе".²¹ Благодаря частному обучению и уверенности в себе, которые это ему придавало, ему в конце концов стало легко, несмотря на хорошие оценки, рано уходить из школы.

Конфликты также ознаменовали развитие религиозных чувств и верований молодого Альберта Эйнштейна. В начальной школе он посещал уроки католической религии, в то же время обучаясь еврейской традиции "дома у дальнего родственника",^22 р.хо был лучше осведомлен в этих вопросах, чем вольнодумец—отец Альберта, от которого Альберт слышал только "ироничные и недружелюбные замечания по поводу догматических ритуалов".²³ В гимназии Луитпольда, в отличие от начальной школы, были несколько одноклассников-евреев, для которых либеральное руководство школы обеспечивало их собственное обучение еврейской религии через оберлехрера (старшего преподавателя). Heinrich Friedmann. Толкование пророков Фридманом изначально нашло очень восприимчивого и благодарного слушателя в лице юного Альберта. Как и многие подростки, ищущие смысл человеческого существования, Альберт Эйнштейн

остро осознал тщету надежд и стремлений, которые неугомонно вели большинство людей по жизни. Каждый был обречен существованием своего желудка участвовать в этой гонке. Желудок вполне может быть удовлетворен таким участием, но не человек как мыслящее и чувствующее существо. Здесь первый выход - религия.²⁴

Он внимательно изучал проповедника Соломона, строго придерживался ритуальных предписаний и, как следствие, больше не ел свинину.²⁵ Он даже сочинил несколько коротких гимнов во вяще славу Божью, которые с большим рвением распевал дома и на улице.²⁶ Под руководством оберлерера Фридмана и раввина он готовился пройти бар-мицву, чтобы быть торжественно принятым в еврейскую общину в качестве полноправного члена в субботу после своего тринадцатилетия. Причиной, по которой этого так и не произошло, было его знакомство с естественными науками.

Одним из немногих еврейских обычаев, все еще соблюдавшихся в доме Эйнштейна, было приглашение бедного ученого-талмудиста на обед в субботу. Для Эйнштейнов, по общему признанию, суббота стала четвергом, а бедный студент не хотел становиться раввином: он был студентом-медиком. Тем не менее, его фамилия была Талмуд. Максу Талмуду был двадцать один год, когда в 1889 году начались его еженедельные визиты к Эйнштейнам в Зендлинге. Для Альберта, который был младше его на одиннадцать лет, он, похоже, был кем-то вроде заменяющего отца в духовном или интеллектуальном смысле или, по крайней мере, заменяющего дядю. Макс Талмуд приносил сыну своих хозяев научно-популярные книги. Во многих респектабельных семьях такие книги не сочли бы подходящим чтивом для подростка — они представляли научную, материалистическую картину мира, подозрительно попахивающую атеизмом и революционными настроениями. Поскольку в семье Эйнштейнов не было подобных опасений, мальчик мог спокойно погрузиться в Kraft und Stoff (Силу и материю) Бихнера, который представлял философию французских материалистов немецкой публике в несколько смягченном виде. С большим усердием он изучал двадцать томов Аарона Бернштейна Naturwissenschaftliche Volksbiicher (наука для народа серии); Бернштейн является автором учебно-методических работ в духе Просвещения, много читал среди эмансипированных евреев реформы. Кроме того, Альберт просмотрел пятитомную классическую книгу Александра фон Гумбольдта "Космос-попытка описания физического мира" (The Cosmos—Entwurf einer physische Weltheschreibung), и прочитал кое—что из Чарльза Дарвина или, по крайней мере, о нем.

Эти книги вскоре убедили мальчика, "что многое в библейских историях не может быть правдой. Результатом стало откровенное фанатичное свободомыслие в сочетании с впечатлением о том, что государство намеренно лгало молодым людям: это было потрясающее открытие ".²"

Таким образом, Альберт Эйнштейн не прошел бар-мицву и по раввинским стандартам не был надлежащим членом еврейской общины. Его родители, вероятно, возражали против свободомыслия своего сына не больше, чем против его прежнего религиозного рвения. Религиозное разочарование теперь также высвободило то, что несколько лет скрывалось под маской уравновешенного школьника:

Из этого опыта выросло недоверие к любому виду авторитета, скептический подход к убеждениям, которые были актуальны в любой социальной среде, в которой я оказывался, — отношение, которое никогда не покидало меня, хотя по мере лучшего понимания причинно-следственных связей оно впоследствии отчасти утратило свою первоначальную остроту.²⁸

За свое изгнание из "религиозного рая [его] юности"²⁹ Альберт Эйнштейн нашел в математике нечто большее, чем компенсацию. Когда он еще учился в начальной школе, дядя Якоб, инженер, познакомил его с алгеброй, которая все еще выходила далеко за рамки школьной программы и все же в некотором смысле соответствовала возрасту Альберта, как "искусство ленивых вычислений". То, чего человек не знает, он просто называет x и обращается с ним так, как если бы контекст был известен; он записывает этот контекст и впоследствии определяет x".³⁰ В другой раз дядя Якоб обратил внимание своего племянника на теорему Пифагора. Мальчик почувствовал необходимость доказать это, "провел три недели в напряженных размышлениях", ³¹ и без чьей-либо помощи нашел доказательство, которое, как утверждала его сестра, наивно переоценивая его, было получено "совершенно новым способом". Излишне говорить, что доказательство Альберта, основанное на похожих прямоугольных треугольниках, было новым только для него, но он разработал его сам. Гораздо более удивительным, чем даже это достижение, несомненно, было его независимое открытие того, что это вообще требовало доказательств и что это можно доказать.

Эти математические прелюдии были подходящей настройкой для другой интеллектуальной стимуляции, также исходившей от Макса Талмуда. Прежде чем Альберт в возрасте двенадцати лет пошел в четвертый класс гимназии, Талмуд принес ему учебник плоской геометрии:³² возможно, " Lehrbuch der ebenen Geometries" Теодора Шпикера Пройдет еще два года, прежде чем он начнет изучать этот предмет в школе, да и то по гораздо более простому учебнику. Альберт начал самостоятельно разбираться в книге, и каждый четверг он показывал своему наставнику Максу Талмуду задачи, которые он решил за неделю. Удивительно быстрые успехи мальчика произвели неизгладимое впечатление на Талмуд: "За короткое время, за несколько месяцев, он прочитал всю книгу Шпикера. После этого он посвятил себя высшей математике, самостоятельно изучая превосходные работы Либсена по этому предмету.³⁴ Этих предмета я тоже порекомендовал ему, если мне не изменяет память. Вскоре полет его математического гения достиг такой высоты, что я больше не мог следовать за ним ".³⁵

В то время как Макс Талмуд был поражен главным образом скоростью, с которой его юный друг поглощал научное чтение, воспоминания самого Эйнштейна, особенно о его знакомстве со "священной маленькой книгой по геометрии" '⁶, имели больше отношения к глубине, к таинственным областям "удивления", которые он впервые испытал, держа стрелку компаса:

В возрасте двенадцати лет я испытал второе чудо совершенно иного рода: над маленькой книжечкой по евклидовой геометрии, которая попала мне в руки в начале учебного года. В нем были утверждения, такие, например, как пересечение трех высот треугольника в одной точке, которые - хотя и ни в коем случае не самоочевидны — могли быть доказаны с такой уверенностью, что любые сомнения были исключены. Эта ясность и определенность произвели на меня неописуемое впечатление.³"

Альберт Эйнштейн разделил это пробуждение всепоглощающей любви к геометрии с другими великими умами. Галилео Галилей в семнадцать лет случайно познакомился с этой областью математики, мгновенно забросил учебу в медицине и с тех пор не читал ничего, кроме Евклида. Бертран Рассел писал о своих занятиях геометрией, к которым он приступил в одиннадцать лет под руководством своего брата, как об "одном из величайших событий моей жизни, таком же ослепительном, как первая любовь. Я и представить себе не мог, что есть что-то настолько вкусное ".³⁸ На всех троих юных энтузиастов произвело впечатление не столько богатство геометрии, сколько достоверность и красота аксиоматико-дедуктивного метода, описанного в канонической форме Евклидом около 300 г.н.э.с.

В отличие от одиннадцатилетнего Бертрана Рассела, двенадцатилетнего Альберта Эйнштейна не беспокоил тот факт, что Евклидова геометрия покоится на фундаменте, который сам по себе не подлежит сомнению. Основные утверждения, известные как "аксиомы", недоказанны и недоказуемы и должны быть просто приняты. Эти аксиомы считались самоочевидными более двух тысяч лет, так что прямое применение этой геометрии⁷ к реальным объектам считалось самой естественной вещью в мире. Только в ходе разработки своей общей теории относительности Эйнштейн осознал, что связь между геометрией и реальностью может быть более сложной и далеко идущей — и ему удалось прояснить это только после больших усилий и в рамках неевклидовой геометрии. Когда он впервые столкнулся с классической геометрией, он подумал, что "достаточно удивительно, что человек вообще способен достичь такой степени уверенности и чистоты в мыслях, какую греки впервые продемонстрировали в геометрии". ⁵⁹

Эти величественные слова, в которых Альберт Эйнштейн в старости вспоминал "священную книжечку по геометрии", наводят на мысль, что для него встреча с математикой была гораздо большим, чем чисто интеллектуальное наслаждение. Позже он интерпретировал свой религиозный пыл как первую попытку мальчика освободиться от "оков чисто личного", от существования, в котором доминируют желания, надежды и примитивные эмоции ".⁴⁰ После разочарования в своем эксперименте с традиционной религией он нашел в математике другой путь к тому же предназначению, которому он мог отдаться с той же эмоциональной интенсивностью.

Таким образом, благодаря частному обучению Эйнштейн овладел основными областями высшей математики, от аналитической геометрии через бесконечные ряды до дифференциального и интегрального исчисления. Он находил это занятие "поистине увлекательным: в нем были важные моменты, эффект от которых полностью соответствовал эффекту элементарной геометрии".⁴¹

Тот факт, что большинство людей вокруг него — дядя Якоб был одним из немногих исключений — были плохими математиками и что большинство его одноклассников и учителей склонны были считать незнание математики добродетелью, вероятно, укрепил его в вере, что он сделал для себя правильный выбор.

Хотя многие другие книги, подаренные ему Максом Талмудом, произвели на Эйнштейна глубокое впечатление — особенно укрепив его "фанатичное свободомыслие", — их воздействие нельзя было сравнить с воздействием "священной маленькой книги по геометрии". Он прочитал книгу Аарона Бернштейна Naturwis-senscaftliche Volksbiicher "с затаенным ожиданием"⁴², но нашел в ней недостатки, потому что "изложение [было] почти полностью ограничено качественным аспектом". Несомненно, теория биологической эволюции и богатство "описания физического мира", представленного Александром фон Гумбольдтом в его "Космосе", должны были показаться юному Альберту интересными, но и здесь изложение неизбежно ограничивалось словесной аргументацией. "Уверенность и чистота мысли" были менее заметны в этом изобилии деталей, чем в математике.

Поскольку Макс Талмуд вскоре уже не мог следить за стремительными математическими полетами Эйнштейна, их беседы все чаще обращались к философским проблемам. В возрасте тринадцати лет по рекомендации и руководству Талмуда мальчик изучал " Критику чистого разума" Иммануила КантаЛ* Талмуд, вероятно, прав, характеризуя эту работу в своих мемуарах как "непостижимую для простых смертных", и его утверждение о том, что философия Канта была мгновенно понятна молодому Эйнштейну, вероятно, является прославленным воспоминанием. Представляется вероятным, однако, что попытка Канта строго сформулировать "условия возможности познания" в целом была воспринята Эйнштейном как то же стремление к "определенности и чистоте", которым руководствовался он сам.

Из-за его чувства, что другие должны разделить этот опыт, у Эйнштейна впервые появилась склонность проповедовать небольшой аудитории, если он мог ее найти. Один одноклассник вспоминал разговоры "такой силы, что даже сегодня, по прошествии добрых тридцати лет, эти слова возвращаются ко мне всякий раз, когда я оказываюсь по соседству, где мы тогда прогуливались, ты инструктировал, я получал. В то время вы начинали изучать Критику чистого разума, которой я получил довольно много ".⁴⁴ При всей этой серьезности почти испытываешь облегчение, узнав, что мальчик также был способен вести себя в соответствии со своим возрастом. Альфред Эйнштейн, который был на два года младше Альберта и не состоял с ним в родстве, и который прославился как музыковед и обозреватель Berliner Tageblatt, однажды напомнил знаменитому ученому об их "старой связи с 1894 или 1895 года, в гимназии Луитпольда, где на наших совместных уроках пения ты любил дергать за волосы своего младшего тезку".⁴⁵

Примерно в это же время Альберт Эйнштейн открыл для себя свою вторую большую любовь после математики — музыку. В доме Эйнштейнов "было много хорошей музыки".⁴⁶ Герман не особенно увлекался музыкой; но Полин, превосходная пианистка, надеялась найти в своем сыне музыкального партнера. Когда Альберту было шесть лет, она наняла герра Шмида в качестве учителя игры на скрипке. Но техническая практика и скучные этюды казались Альберту всего лишь продолжением школьной муштры, и никакого прогресса достигнуто не было. Другие преподаватели привлекались и увольнялись: позже Эйнштейн считал, что ему с ними не повезло, потому что для них "музыка не выходила за рамки механического аспекта".⁴⁷

Любовь Эйнштейна к музыке, которая начинала становиться типичной, пробудилась только тогда, когда он сам заинтересовался определенными произведениями и заменил свои уроки самообразованием:

Я начал кое-чему учиться только после того, как мне исполнилось тринадцать, когда я влюбился в основном в сонаты Моцарта. Мое желание в какой-то степени воспроизвести их художественное содержание и их уникальную грациозность заставили меня усовершенствовать свою технику; это я приобрел с этими сонатами, никогда не практикуясь систематически. Я в целом верю, что любовь — лучший учитель, чем чувство долга, по крайней мере для меня.⁴⁸

Таким образом, Полина увидела, что ее надежды сыграть дуэтом с сыном оправдались. Их репертуар состоял в основном из сонат Моцарта и Бетховена для фортепиано и скрипки: мать, вероятно, предпочитала Бетховена, а сын, совершенно определенно, Моцарта.

Альберт Эйнштейн вырос и превратился в поразительно красивого молодого человека со слегка волнистыми темными волосами; полными, чувственными губами, которые опущенные уголки рта придают ему что-то вроде скептицизма; большими темно-карими глазами; и вызывающе самоуверенным, но часто мечтательным взглядом. "За все эти годы, - вспоминает Макс Талмуд, ^Mя никогда не видел, чтобы он читал какую-либо легкую литературу. Я также никогда не видел его в компании школьных товарищей или других мальчиков его возраста ".⁴⁹ Даже в четырнадцать лет у Эйнштейна проявились, по крайней мере, первые признаки тех черт, которые заставили его описать себя как "одинокого, который никогда всем сердцем не принадлежал государству, своей стране, кругу друзей или даже своей более близкой семье, но который испытывал по отношению ко всем этим связям непреодолимое чувство чужака, нуждающегося для уединения".⁵⁰

Такой молодой человек не всегда был бы популярен, особенно среди людей, облеченных властью, таких как учителя немецкой гимназии. Как упоминалось выше, он видел в них "лейтенантов" / ¹, Но было несколько исключений, таких как доктор Фердинанд Рюсс, который на четвертом и шестом курсах обучения Альберта был его ординариусом, или классным руководителем. Доктор Рюсс преподавал не только латынь и греческий, но также историю и немецкий, и он "наполнял своих учеников большим энтузиазмом по отношению к красоте классического мира.... Привязанность мальчика к этому учителю, который один был способен удовлетворить интеллектуальный голод своих учеников, была настолько велика, что даже оставаться в школе после уроков под его наблюдением было удовольствием". ⁵¹ У Эйнштейна остались такие теплые воспоминания о докторе Рюссе, что, будучи тридцатилетним мужчиной и недавно назначенным профессором, он нанес Рюссу визит в Мюнхене — предположительно, Эйнштейн направлялся из Берна в Зальцбург, где в сентябре 1909 года он участвовал в своей первой конференции физиков. Однако Рюсс не узнал своего бывшего ученика и даже испугался, что этот бедно одетый мужчина может захотеть занять у него денег. После мучительно долгого замешательства у Эйнштейна не было другого выбора, кроме как в спешке уйти.⁵²

Эйнштейну, вероятно, никогда не приходило в голову навестить кого-либо из других своих учителей. В шестьдесят лет он вспоминал, что ненавидел "бессмысленный и механический метод преподавания, который из-за моей плохой памяти на слова вызывал у меня большие трудности, преодолевать которые мне казалось бессмысленным. Я бы скорее позволил всем видам наказания обрушиться на меня, чем научился бы отбарабанить что-нибудь наизусть ".⁴³ Однако это воспоминание вряд ли согласуется с отчетом доктора ИВилейтнера о его хороших и очень хороших оценках по классике. Конечно, все его учителя, за исключением доктора Рюсса, могли быть монстрами, но это не кажется очень вероятным в свете показаний Абрахама Френкеля.

Конфликт между Эйнштейном и его школьными учителями, без сомнения, был частично вызван им. На седьмом курсе дошло до того, что его новый ординарий, доктор Джозеф Дегенхарт, сообщил ему, что "он ничего не добьется в жизни".⁵⁴ На замечание Эйнштейна о том, что он, конечно же, "не совершил никакого преступления", он ответил: "Само ваше присутствие здесь подрывает уважение класса ко мне".⁵ Обе стороны, должно быть, хотели прекратить эти неприятные отношения. То, что Альберт Эйнштейн вскоре смог это сделать, было связано с изменением финансового положения его родителей.

С момента своего основания в 1885 году электротехническая фабрика J. Einstein & Cie быстро процветала. В течение года он приобрел местную известность, впервые освещая электричеством Мюнхенский фестиваль Октоберфест на Терезенвизе.^{Продолжало поступать 56} заказов на установку электрических уличных фонарей в Швабинге, пригороде, который тогда еще не был частью Мюнхена; и в северных итальянских городах Варезе и Суза. Благоприятные отчеты об Эйнштейне и Cie. появились в Central-blatt fur Elektrotechnik и в Elettricita.⁵⁷ Оглядываясь назад, высокотехнологичная фирма братьев Эйнштейн выглядит как нечто, что вполне могло бы развиться в гиганта электронной промышленности или, по крайней мере, в надежное крупномасштабное предприятие, успешное как с коммерческой, так и с технологической точки зрения.

Инновационным руководителем фирмы был инженер Якоб Эйнштейн. Всего у него было шесть патентов. Три из них были предназначены для дуговых ламп (которые все еще широко использовались); два из них предусматривали улучшенный метод продвижения угольного электрода, а третий - для автоматического выключателя. Остальные три патента были выданы на электросчетчики, способные измерять ампер-часы или ватт-часы — жизненно важное условие электрифицированной экономики.⁵⁸

В дополнение к лампам и электросчетчикам фирма Einstein производила динамо-машины различных размеров, от небольших моделей для мастерских до генераторов электростанций, а также кабели и все оборудование, необходимое для электрификации городов, а также электролизные установки и измерительные приборы. Фирма была достаточно важной, чтобы ее заметили на впечатляющей Международной выставке во Франкфурте в 1891 году, а также на симпозиуме по городскому освещению и передаче электроэнергии, который предшествовал выставке. Двадцать одна фирма, в том числе одна из Америки, была приглашена представить свои концепции электрифицированного будущего. Einstein & Cie. и изобретатель Оскар фон Миллер были единственными фирмами из Мюнхена.⁵⁹

На пике своего развития в фирме работало чуть меньше двухсот сотрудников.⁶⁰ Его оборот и прибыль, должно быть, были значительными, и хотя, памятуя о его постоянной недостаточной капитализации, братья снимали для себя лишь скромные суммы, их было достаточно, чтобы обеспечить безбедное существование обеим семьям.

Однако в 1893 году судьба фирмы кардинально изменилась. Эйнштейны направили все свои усилия на получение контракта на освещение центра Мюнхена, который обеспечил бы полную занятость завода в течение нескольких лет.⁶¹ После жесткой конкуренции с тремя крупнейшими электротехническими фирмами Германии — Siemens и AEG из Берлина и Schuckert из Нюрнберга — контракт достался Шукерту в апреле 1893 года.

Скромного объема бизнеса, оставшегося в Германии, было недостаточно, чтобы покрыть высокие накладные расходы Эйнштейнов, и перспективы на будущее были представлены лишь рядом небольших проектов в Италии. Таким образом, в марте 1894 года братья во со своим итальянским представителем в качестве партнера основали фирму Эйнштейна, Гарроне э. К. в Павии, на севере Италии; в июле они ликвидировали свою фирму в Мюнхене.

Отъезд из Мюнхена был болезненным, особенно для детей, которым "вплоть до момента переезда приходилось наблюдать из своих окон за разрушением их самых дорогих воспоминаний".⁶² Архитектор и строительный подрядчик вступили во владение прекрасным участком на Адльцрайтерштрассе, срубили великолепные старые деревья и начали строить четырехэтажные жилые дома.⁶³ Летом 1894 года Эйнштейны переехали в Милан, а на следующий год отправились на двадцать миль дальше на юг, в Павию, где была построена новая фабрика. Майя, дочь, уехала в Италию со своими родителями. Альберта оставили в Мюнхене на попечении каких-то дальних родственников, потому что он должен был закончить там школу с Abitur, выпускным экзаменом немецкой средней школы.

Ликвидация фирмы, испытывающей экономические трудности, всегда печальна, и ее последствия для семьи были неизбежны. Альберту, которому тогда было пятнадцать, должно быть, было больно узнать, что комфортная безопасность буржуазной жизни в Мюнхене теперь закончилась для его семьи. Хотя он никогда не упоминал об этом потрясении в период становления своей жизни, мы можем предположить

ЧАСТЬ I

С H I L D H О О D ,

YOUTH, СТУДЕНЧЕСКИЕ _ГОДЫ_

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Семья

Он родился 14 марта 1879 года в Ульме на юге Германии, в холодную, но солнечную пятницу, за полчаса до того, как церковные колокола пробили полдень. Его родители и родственники, стремившиеся увековечить фамилию, без сомнения, были рады, что первым ребенком был мальчик. Но, как часто бывает с молодыми парами, которые впервые сталкиваются с родительством, их радость была омрачена беспокойством и даже тревогой.

"Когда он родился", — написала его младшая сестра много лет спустя, — "Мать была встревожена при виде его исключительно большого угловатого затылка и сначала подумала, что он чудовище".¹ Врач заверил двадцатиоднолетнюю мать, Полин Эйнштейн, что эта особенность скоро исчезнет, и несколько недель спустя размер черепа ребенка действительно был вполне нормальным, хотя затылок был довольно квадратным это осталось характерной чертой на всю жизнь.

На следующее утро отец, Герман Эйнштейн, надел сюртук и отправился в ратушу, чтобы отметить рождение своего сына. Мальчика должны были назвать Альбертом, лишь отдаленно повторяя имя его деда, Абрахама Эйнштейна. Ничто, конечно, не предполагало, что девиз Ульма, восходящий к его средневековому процветанию, Ulmenses stint matbematici — "Жители Ульма — математики" - будет блестяще подтвержден этим Альбертом Эйнштейном. В графе "религия" и родители, и ребенок были указаны как "израэлиты".²

Несмотря на свое еврейское происхождение, предков Альберта Эйнштейна можно назвать настоящими швабами. По отцовской линии семья более двух столетий жила в этом регионе — не в Ульме, но его едкие замечания о тщете беспокойных стремлений, участвовать в которых каждый был "обречен существованием своего желудка", ⁶⁴ имели свое происхождение именно тогда.

Мы также можем предположить, что подсознательные антисемитские настроения сыграли определенную роль в контракте на строительство центра Мюнхена, поскольку он был заключен сторонней фирме, а не мюнхенской фирме — единственному крупному производителю динамо-машин в Мюнхене, - которая, как оказалось, была еврейкой. Что бы ни стало причиной того, что Эйнштейны потеряли этот важнейший бизнес, их, должно быть, преследовало чувство, что экономические и социальные лидеры города считали их выскочками, которых следует сократить до мелкой торговли, подобающей евреям.

Возможно, что в молодом Альберте Эйнштейне, которому пришлось беспомощно наблюдать, как рушится фирма его отца, тогда укреплялось убеждение, что немецкое общество в целом лишило его семью средств к существованию. Его очень сдержанное отношение к родной стране еще до 1933 года, вполне возможно, начало формироваться именно тогда. Его негативные, искаженные воспоминания о гимназии Луитпольда и его собственных решениях при закрытии фирмы, за которыми вскоре последовал его отказ от немецкого гражданства, могут, по крайней мере частично, восходить к глубоким травмам 1894 года.

Без сомнения, три года, которые, согласно планам его родителей, он должен был провести в Мюнхене один, должно быть, казались ему вечностью. Более того, он не мог хотеть заканчивать школу, хотя и ненавидел ее, потому что за спортзалом тогда последовала бы настоящая казарменная площадь, среди людей, с которыми даже маленьким мальчиком он не хотел шагать в ногу. В этой ситуации просьба его ординария, доктора Дегенхарта, оказать ему услугу и покинуть школу, должно быть, выглядела как милосердная рука судьбы. На этот раз Эйнштейн был готов угодить своим учителям. Однако его нельзя было спровоцировать на опрометчивое решение: вместо этого он действовал осмотрительно, чтобы максимально ограничить ущерб.

Прежде всего, он добился, чтобы врач — старший брат Макса Талмуда — выдал ему медицинскую справку, подтверждающую, что он страдает "неврастеническим истощением", и потребовал приостановить его учебу. Затем он убедил своего учителя математики Джозефа Дюкрю письменно подтвердить ему, что он освоил математику на уровне Abitur и что он в целом довольно превосходный математик.⁶⁵ Наконец, на основании медицинской справки, он подал заявление об освобождении из своей школы. Когда все эти формальности были завершены, перед рождественскими каникулами, ⁶⁶—летний Абальберт отправился прямиком на центральный железнодорожный вокзал Мюнхена и на следующий день столкнулся со своими испуганными родителями в Милане - пятнадцатилетний юноша, прервавший учебу, без планов и перспектив на будущее, но счастливый тем, что избежал "лейтенантов".

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

"Вундеркинд^М

Милан в начале года может быть таким же дождливым и мрачным, как и любой город к северу от Альп. Но для Альберта Эйнштейна небо было ярче, чем для него в Мюнхене в течение длительного времени. Возможно, на уроках доктора Рюсса он узнал о традиционной немецкой тоске по югу и теперь оказался в стране своей мечты, или, возможно, он был просто счастлив снова быть со своей семьей. Конечно, он, должно быть, был рад, что избежал ограничений своей школьной жизни в Мюнхене и оставил позади многое, что он считал типично немецким. Его родители, конечно, были в ужасе от решения своего сына: их надежды на то, что он сможет закончить школу, поступить в университет и таким образом приобрести статус и репутацию, теперь казались под угрозой. Молодой Альберт, однако, твердо заявил, что никогда не хотел возвращаться в Мюнхен. Представляется вероятным, что в этой ситуации семейный совет был склонен к предложению дяди Якоба отправить беглого школьника в политехнический институт Eidgenos-sisches Polytechnikum (Федеральный швейцарский политехнический институт) в Цюрихе, передовое технологическое учебное заведение, которое не настаивало на окончании средней школы в качестве условия для поступления.

Альберт помог развеять опасения своих родителей, "самым решительным образом заверив их, что к осени того же года он с помощью частных занятий подготовится к вступительным экзаменам в Политехнический институт".¹ Его родителей, возможно, также несколько успокоило неофициальное свидетельство, которое он привез с собой из Мюнхена о своих исключительных знаниях и способностях в математике. Он даже пошел на шаг дальше: в университетском книжном магазине в Милане он купил первые три тома немецкого издания книги Жюля Виоля "Требовательный закон о физике".

Заметки Эйнштейна и пояснения в сохранившихся экземплярах учебников Виолле по физике показывают, что он совершенно серьезно относился к обещаниям, которые давал своим родителям. Однако его метод частного изучения вызвал некоторое удивление:

Его метод работы был довольно странным: даже в ... компании, когда было довольно шумно, он мог уединиться на диване, взять ручку и бумагу, ненадежно поставить чернильницу на спинку и погрузиться в проблему до такой степени, что многоголосый разговор скорее стимулировал, чем беспокоил его.²

Диван, на котором Альберт Эйнштейн балансировал своей чернильницей, первоначально стоял в большой квартире на Виа Берше, 2 в Милане, которая также была рабочим адресом Эйнштейна, Гарроне э. К. Кроме того, были открыты офисы в Павии и Турине. Питая разумную надежду на то, что фирме будет поручено построить гидроэлектростанцию вместе с соответствующими линиями электропередачи и электрическим уличным освещением в Павии, Эйнштейны весной 1895 года переехали в Павию — старинный город в нижнем Тичино, непосредственно перед его впадением в По.

Две семьи переехали в отдельные квартиры; Герман Эйнштейн и его семья занимали этаж с тремя приемными комнатами в великолепном старинном здании на Виа Фосколо, 11, бывшем доме поэта Уго Фосколо, в честь которого была названа улица.³На берегу Навильо-ди-Павия, канала, соединяющего Павию с Миланом, была построена отнюдь не маленькая фабрика. В дополнение к деньгам, которые Эйнштейны сэкономили после ликвидации в Мюнхене, и инвестициям синьора Гарроне, значительные суммы в кредит поступили от двоюродного брата Рудольфа Эйнштейна, мужа сестры Полины Фанни, чье богатство было получено от текстильной фабрики в Хехингене в Вюртемберге. Когда фирма приобрела репутацию в Италии, несколько ее мастеров и техников прибыли из Мюнхена, чтобы снова работать с Эйнштейнами.

Для Альберта Эйнштейна, который до этого знал только Мюнхен и его ближайшие окрестности, его полет в Италию — если можно так его описать - был его первым крупным путешествием. Его знакомство с южными пейзажами, другой культурой и образом жизни произвело на него незабываемое впечатление, как и на многих немцев до него: ^UЯ был так удивлен, — скажет он четыре десятилетия спустя, — когда я пересек Альпы в Италии, чтобы увидеть, как обычные итальянцы, обычные мужчина и женщина, используют слова и выражения высокого уровня мышления и культурного содержания, так отличающиеся от обычных немцев. Это связано с их долгой культурной историей.... Жители северной Италии - самые цивилизованные люди, которых я когда-либо встречал ".⁴

Этот образовательный опыт, однако, был ограничен северной Италией. Поездки во Флоренцию и Рим или дальше на юг были невозможны, и мы даже не знаем, захотел бы он их совершить. Его единственное более длительное путешествие, состоявшееся в начале лета 1895 года, привело его в Геную, к своему дяде Якобу Коху, брату его матери. Первые двенадцать миль он проехал на местном поезде, через Кастеджио до Вогеры, а затем пешком пересек Лигурийские Альпы до Генуи, пройдя около шестидесяти миль, что заняло несколько дней.⁵ В разгар лета он провел отпуск со своей семьей в Айроло на перевале Сен-Готард.

Что касается его нового родного города Павии, он описал его в довольно грубых выражениях в письме подруге в Швейцарию: "Душу города можно определить математически примерно как (1) общее количество шомполов, проглоченных различными мужчинами и дамами, (2) настроение, создаваемое у наблюдателя равномерно грязными стенами и улицами повсюду. Единственные прекрасные аспекты - это восхитительные, грациозные маленькие дети ".⁶

Тем не менее, земля и ее люди, ее культура и язык произвели на него неизгладимое впечатление. Когда два десятилетия спустя он переписывался с математиком Туллио Леви-Чивитой по поводу общей теории относительности, он попросил Леви-Чивиту "в следующий раз писать мне по-итальянски". Эйнштейн горячо поблагодарил его за следующее письмо, "написанное на знакомом, давно забытом итальянском. Вы даже представить себе не можете, какое удовольствие доставляет мне получение такого настоящего итальянского письма. Это воскрешает во мне самые прекрасные воспоминания моей юности ".⁷ Он не смог набраться достаточно смелости, чтобы ответить математику по-итальянски, "потому что это прозвучало бы слишком неровно". Но в старости он попробовал свои силы в этом прекрасном языке, когда писал а "Сага Эрнестине", подруге своей сестры в молодые годы: "Счастливые месяцы моего пребывания в Италии - мои самые прекрасные воспоминания.... Дни и недели без тревог и без забот".⁸

Наряду со своим основным занятием — подготовкой к поступлению в Цюрихский политехнический институт — Эйнштейн, похоже, выполнял различную работу на заводе и иногда даже помогал в конструкторском бюро дяди Якоба. "Вы знаете, это совершенно фантастическая история о моем племяннике, - однажды сказал Якоб Эйнштейн одному из своих помощников. - там, где я и мой помощник инженера ломали голову несколько дней, появляется этот молодой человек и решает все дело всего за четверть часа. Однажды он далеко пойдет".⁹ Хронист, к сожалению, не описывает природу "бизнеса".

В качестве дополнительного результата своего частного исследования Альберт Эйнштейн в летние месяцы 1895 года также написал то, что несколько высокопарно описывается как его первое физическое эссе, "Исследование состояния эфира в магнитном поле".¹⁰ Вероятно, это было задумано как самотестирование и разминка для его вступительных экзаменов в Цюрихе, а возможно, также как свидетельство его учебы для семьи. Во всяком случае, он отправил это первое эссе вместе с сопроводительным письмом своему любимому дяде Цезарю Коху в Брюссель, хотя вряд ли мог ожидать, что торговец зерном поймет его: "В нем рассматривается довольно специализированная тема, и, кроме того, что естественно для такого молодого человека, как я, оно все еще несколько наивно и несовершенно. Если вы вообще не прочитаете материал, я нисколько не буду вас винить ".¹¹

"Материал", пять страниц, написанных аккуратным готическим почерком, который он выучил в гимназии, представляет собой исследование взаимосвязей между электричеством, магнетизмом и эфиром — той нематериальной субстанцией, которая тогда постулировалась как заполняющая все пространство и являющаяся средой, в которой, как считалось, распространяются электромагнитные волны, открытые в 1888 году Генрихом Герцем. Автор объявил свое эссе "первым скромным изложением нескольких простых мыслей на эту сложную тему", больше похожим на "программу, чем на диссертацию".¹²

Альберт Эйнштейн рассуждал полностью в русле теории эфира своего времени, согласно которой распространение волн понималось как аналог механической теории волн, с которой он познакомился в учебнике Виолле. Он, должно быть, что-то слышал о "замечательных экспериментах Герца", и на этой основе теперь развивал свои идеи по "измерению упругих деформаций [происходящих в эфире] и действующих сил". Он, безусловно, этим довольно странным путем вывел явление "самоиндукции" — чисто качественно — без использования, однако, этого термина.

Некоторые энтузиасты рассматривают это первое эссе как "предвестие того, что должно было произойти",¹³ но это чрезмерное толкование. После эпохального открытия Генриха Герца в Германии появилось великое множество популярных изложений электромагнитной теории, и Эйнштейн наверняка прочитал хотя бы некоторые из них. На самом деле, были обнаружены поразительные параллели между отрывками из текста Эйнштейна и статьей, Die Umival-zungen unserer Anschauungen vom Wesen der elektrischen IVirkungen (Революция в наших представлениях о природе электрических эффектов), опубликованной в научно-популярном ежемесячнике.¹⁴

Прекрасное итальянское лето подходило к концу, а вступительные экзамены в Цюрихе неумолимо приближались. Тем временем выяснилось, что минимальный возраст для сдачи экзамена - восемнадцать лет. Поэтому для юного Альберта, которому тогда было всего шестнадцать, пришлось просить об особом освобождении. С этой целью обратились к другу семьи Густаву Майеру, жителю Цюриха. Как и Эйнштейны, Майер был родом из Ульма, где он был управляющим филиалом местного Немецкого рейхсбанка. Успешная карьера привела его через Франкфурт в Цюрих, где он управлял банком и универмагом и где он был частью либеральной, свободомыслящей элиты.

Майер, должно быть, рекомендовал Альберта Эйнштейна директору политехнического института как "вундеркинда", заслуживающего особого положения. Но директор школы, профессор Альбин Херцог, в своем (сохранившемся до сих пор) ответе был против того, чтобы "забирать даже так называемых "вундеркиндов" из учебного заведения, в котором они начали свое обучение, до завершения этого обучения"/ ¹⁵ Только при условии, что его "информация о талантах и умственной зрелости заявителя была полностью подтверждена в письменной форме директором соответствующего учебного заведения", он откажется от правила минимального возраста для Эйнштейн. Похоже, профессор Херцог был удовлетворен неофициальным отзывом преподавателя математики в Мюнхене, который высоко оценил "математические знания и способности" Альберта Эйнштейна, описав их как эквивалентные уровню выпускного.¹⁶ Так или иначе, в начале октября Альберт отправился поездом в Цюрих, где его приютила семья Майер. "С чувством вполне обоснованной неуверенности ^l" он явился на экзамен, выбрав инженерный факультет, исходя из сферы интересов своего отца и дяди.

Экзамен начался 8 октября и, вероятно, продлится несколько дней.¹⁸ Он охватывал множество предметов, как общих, так и специфичных для выбранной кандидатом области обучения. Для Альберта Эйнштейна это был разочаровывающий опыт, "поскольку он заставил меня болезненно осознать странный характер моего предыдущего обучения, хотя экзаменаторы были терпеливы и понимали. То, что они провалили меня, показалось мне совершенно справедливым /'¹⁹ Отрицательный результат был обусловлен главным образом вербальными описательными испытаниями; в остальном подозрение экзаменаторов, что они имеют дело с ^u вундеркиндом", подтвердилось. Профессор Генрих Фридрих Вебер был настолько впечатлен математическими и физическими знаниями молодого кандидата, что пригласил Эйнштейна — вопреки всем правилам - посетить его лекции по физике для студентов второго курса, при условии, что тот останется в Цюрихе. Эйнштейн, однако, последовал разумному совету директора, который посоветовал ему провести год в кантональной школе в Арау, чтобы получить право на обучение в Политехническом институте.²⁰

Кантональная школа в Арау — примерно в тридцати милях к западу от Цюриха — имела отличную репутацию либерального, ориентированного на будущее учебного заведения. Первоначально это была классическая гимназия, но ее расширили, включив в нее современные языки и естественные науки. Он был знаменит своим "физическим кабинетом", который во времена Эйнштейна был расширен до великолепно оборудованной лаборатории с динамо-машиной, двигателем переменного тока, батареями, распределительными щитами и приборами учета электроэнергии.²¹ Директором этой замечательной школы, в которую Альберт Эйнштейн был принят 26 октября 1895 года, был физик доктор Август Тухшмид, ранее ассистент профессора Вебера в Политехническом институте.

Хотя Эйнштейн был зачислен на третий курс, в отчете о приеме были отмечены "большие пробелы" в его знаниях французского языка, а также необходимость "наверстать упущенное" по химии. Чуть позже учительская конференция призвала его "заняться частным обучением французскому языку, естествознанию и химии".²² С другой стороны, он был освобожден от пения, от физической подготовки и — как иностранец — от военного обучения.

Хотя Альберту Эйнштейну пришлось проходить дополнительное обучение и он больше не получал хороших оценок по всем предметам, воспоминания Альберта Эйнштейна о кантональной школе сильно отличаются от его воспоминаний о гимназии Луитпольда:

Благодаря своему либеральному духу и простой серьезности своих учителей, не поддерживаемых никаким внешним авторитетом, эта школа произвела на меня незабываемое впечатление. Сравнение с шестилетним обучением в немецкой авторитарной гимназии заставило меня ясно осознать, насколько лучше образование, направленное на свободу действий и личную ответственность, чем образование, опирающееся на внешний авторитет и амбиции. Истинная демократия - это не пустая иллюзия.²⁵

Не меньшее значение имели домашние обстоятельства Эйнштейна в Арау. Густав Майер устроил так, что он стал платным гостем в доме Йоста Винтелера. То, что он нашел там, было гораздо больше, чем кровать и стол — он нашел второй дом, который, вероятно, сформировал его больше, чем его собственная семья. Всю свою жизнь Эйнштейн оставался близок к Винтелерам.

Винтелер преподавал греческий и латынь в кантональной школе, поэтому Эйнштейн не был одним из его учеников. Он учился сначала в Цюрихе, а затем в Йене, Германия, где получил докторскую степень по лингвистическому исследованию диалекта керенц, речи его родного региона Тогенбург.²⁴ В Йене он познакомился со своей будущей женой Полин Эккарт, которую впоследствии всегда называли Розой. С их семью детьми — тремя дочерьми и четырьмя сыновьями - плюс одним или двумя платными гостями, они, должно быть, казались Альберту Эйнштейну семейной идиллией прямо из швейцарской литературы. Вскоре два зимовщика были для него "Мамой" и "Папой".

Двоюродный брат Альберта Роберт Кох из Хехингена жил в соседнем доме. Роберт был того же возраста, что и Альберт, и все еще учился во втором классе гимназии. Густав Майер, который организовал передачу обоих мальчиков на попечение Йоста Винтелера, сообщил ему, что Альберт

Эйнштейн "гораздо более зрелый, чем его двоюродный брат, и поэтому меньше нуждается в наблюдении".²⁵

Анна, старшая из дочерей Винтелеров, вспоминает, что Эйнштейн был "приятным, очень респектабельным членом семьи и никогда не портил им удовольствие. Он любил вести научные беседы, при этом обладал отличным чувством юмора и временами мог от души посмеяться. По вечерам он очень редко выходил из дома, часто работал, но чаще сидел с семьей за столом, где что-то читали вслух или обсуждали".²⁶

Один одноклассник утверждает, что уже тогда понял, что Альберт Эйнштейн не вписывался "ни в какие рамки даже в молодости", ²⁷ лет, но что "острый ветер скептицизма" в кантональной школе ему подходил. "Дерзкий швабец вполне вписывался в эту атмосферу, его оригинальная самоуверенность выделяла его среди остальных". Этот одноклассник нарисовал романтически преувеличенный портрет Эйнштейна:

В серой фетровой шляпе, сдвинутой на затылок поверх шелковистой массы темных волос, он шагал энергично и уверенно, в быстром — я испытываю искушение сказать размашистом — темпе беспокойного ума, который нес в себе целый мир. Ничто не ускользало от проницательного взгляда больших солнечных глаз. Любой, кто подходил к нему, был очарован его выдающейся личностью. Насмешливая черта вокруг мясистого рта с оттопыренной нижней губой не побуждала обывателя вступать с ним в перепалку. Не связанный общепринятыми ограничениями, он противостоял мировому духу как смеющийся философ, и его остроумный сарказм безжалостно бичевал все тщеславие и искусственность.

Это может звучать как сомнительная, чересчур литературная идеализация; однако, изучив групповую фотографию десяти выпускников, сделанную в Арау, легко распознать дерзкого, экзотического типа, к которому применимо это описание.

Открытие Альбертом Эйнштейном собственной идентичности прежде всего повлекло за собой отказ от двух идентичностей, которые почти повсеместно считаются само собой разумеющимися: гражданства и, хотя и в меньшей степени, религиозной конфессии. Уже невозможно точно установить, когда он решил, что больше не хочет быть немцем. Возможно, это произошло в Мюнхене, когда он понял, что это единственный способ избежать военных действий примерно в сорока милях к югу, в Бухау, маленьком городке на озере Федер в предгорьях Альп. С XVI века там существовала небольшая еврейская община под патронажем аристократического аббатства; в 1665 году к ней присоединился Барух Мойзес Айнштейн, родом из района Боденского озера, большого озера, отделяющего Германию от Австрии и Швейцарии. Позже потомки Айнстайна изменили первую букву своей фамилии, получив знакомое нам написание.

На еврейском кладбище Бухау десятки надгробий, ныне покрытых зарослями, являются безмолвными свидетелями семейной истории Эйнштейнов на протяжении многих поколений. Последним еврейским жителем Бухау был Зигберт Эйнштейн, внучатый племянник физика. Он пережил концлагерь Терезиенштадт и некоторое время после Второй мировой войны был мэром Бухау, присматривая за кладбищем и открывая его ворота для редких посетителей. В 1968 году он тоже был похоронен там — не только последний еврей в Бухау, но и последний родственник Альберта Эйнштейна в Германии.

Запись в протоколах городского совета тогдашнего Рейха города Бухау, датированная 16 марта 1665 года, описывает ограничения и условия, налагаемые на евреев, поселяющихся в городе. После уплаты ежегодного "сидячего сбора" в размере двенадцати гульденов им была предоставлена свобода исповедовать свою религию и заниматься торговлей — в случае Алоиза Айнштейна, торговлей лошадьми и тканями. Купля-продажа были единственными источниками существования, разрешенными евреям вплоть до девятнадцатого века. В 1806 году Бухау был присоединен к южногерманскому королевству Вюртемберг, созданному под покровительством Наполеона. Там, в 1828 году, в конечном итоге был принят закон, предоставляющий евреям свободу в выборе профессии. Это стало первым шагом в их гражданской эмансипации, хотя в Вюртемберге это было полностью достигнуто только в 1862 году.

Некоторые из Эйнштейнов воспользовались новыми возможностями и стали ремесленниками — например, скорняками и переплетчиками. Они жили в старом городе в скромной респектабельности, но его ограничения и бедность все еще напоминали о столетиях, последовавших за Тридцатилетней войной, а условия были слишком жесткими, чтобы позволить кому-либо из них преуспеть в чем-либо.

Надгробия на еврейском кладбище также свидетельствуют об ассимиляции евреев Бухау и семьи Эйнштейнов в девятнадцатом веке. Надписи на иврите становятся менее частыми и вскоре исчезают совсем; а почтенные библейские имена, такие как Самуил, Давид и Авраам, заменяются немецкими именами, такими как Август, Адольф и Герман. Южногерманский либерализм способствовал постепенному ослаблению некогда прочных связей с синагогой, тем более что евреи Бухау, как и другие еврейские общины южной Германии, были менее укоренены в традициях, чем евреи Восточной Европы с их местечной культурой. Более того, процветание, которое промышленная революция принесла крупным городам, побудило многих вырваться за пределы провинциальных городков.

Ближайшим таким центром был Ульм на Дунае, древний город

' j

стены которого как раз тогда сносили, чтобы освободить место для быстро расширяющегося "нового города". Первым членом семьи Эйнштейнов, переехавшим в Ульм в 1864 году, была Джетт Дрейфус, урожденная Эйнштейн, со своим мужем Косманом Дрейфусом, который также был родом из Бухау. После 1869 года за ней последовали несколько мужчин-Эйнштейнов, которые надеялись разбогатеть в Ульме. Согласно переписи населения 1875 года, в городе тогда насчитывалось тридцать тысяч жителей, включая 692 еврея, которых без особых церемоний приняли как сограждан.

В 1877 году, когда город торжественно отмечал пятисотлетнюю годовщину закладки первого камня в основание собора — и завершения, наконец, строительства его южной башни, — еврейская община продемонстрировала свою солидарность с городом и его протестантскими согражданами щедрым подарком: скульптурой пророка Иеремии работы местного художника. Среди дарителей имя Эйнштейн встречается шесть раз; представляется вероятным, что, включая семьи Дрейфуса и Мооса, связанные с ними браком, по меньшей мере двенадцать Эйнштейнов к тому времени переехали из Бухау в Ульм. Одним из них был Герман, отец Альберта.

Герман Эйнштейн родился в Бухау в 1847 году в семье торговца Абрахама Эйнштейна. Он был послан в Штутгарт, столицу Wiirttemberg, чтобы присутствовать на ее реальную, тип средней школы. Несмотря на службу, или, возможно, это произошло позже, в Арау, под влиянием "папы" Винтелера.

Записи ²⁸ показывают, что "петиция торговца Германа Эйнштейна из Павии об освобождении его сына Альберта Эйнштейна от гражданства Вирт-Темберга" была удовлетворена 28 января 1896 года. Причина подачи заявления была указана как "с целью его эмиграции в Италию". Фактическая дата, когда Герман Эйнштейн принял это решение.

J

стэп — как законный представитель своего сына Альберта, тогда еще несовершеннолетнего, - неизвестен, но мотив вполне определенный: уклонение от военной службы. Призыв на военную службу в Германском рейхе начинался только в возрасте двадцати лет; однако, согласно действовавшему тогда закону, мужчина старше семнадцати лет не мог быть лишен гражданства, чтобы быть уверенным, что он будет там, когда этого захочет армия. Поэтому Альберт Эйнштейн, должно быть, был счастлив, когда долгожданный документ, освобождающий его от ответственности, прибыл в дом его родителей * в Павии за шесть недель до его семнадцатилетия. В реестре лиц, освобожденных от гражданства Вюртемберга, имя Альберта Эйнштейна фигурирует в колонке, озаглавленной "помощники в торговле и бизнесе и фабричные рабочие".²⁹ В другой колонке мы впервые находим запись "нет религиозной конфессии".

Первоначально решение Альберта Эйнштейна отказаться от немецкого гражданства, возможно, было эмоциональным, но "папа" Винтелер, должно быть, снабдил его рациональными аргументами. Еще будучи студентом в Йене, винтелер наблюдал за ростом немецкого национализма, особенно после франко-прусской войны 1870-71 годов. В своей родной Швейцарии он не упускал возможности предостеречь от пангерманского экспансионизма.

Винтелер так интенсивно вовлекал Эйнштейна в его собственную политическую мысль, что в последующие годы Эйнштейн часто вспоминал удивительную политическую дальновидность своего наставника. В письме своей сестре Майе, написанном в 1936 году во время летних каникул в Олд-Лайме, штат Коннектикут, он сказал: "Мне часто напоминают о папе Винтелере и пророческой правильности его политических взглядов. Я всегда чувствовал это, но не с такой чистотой и интенсивностью ".³⁰ Йост Винтелер умер в 1929 году и, таким образом, не видел захвата нацистами власти в Германии. Но из замечания Эйнштейна о "пророческой правильности" его взглядов становится ясно, что для швейцарского республиканца Винтелера сгущающиеся тучи нацистской диктатуры были не столько непостижимой катастрофой, сколько почти неизбежным следствием немецкой политической патологии. Во всяком случае, в 1936 году Эйнштейн написал из Принстона своему другу Имихеле Бессо, зятю Йоста Винтелера: "Человеческие дела в наш век не слишком приятны, не говоря уже о клоунах в Германии. Теперь очевидно, каким пророческим умом обладал профессор Винтелер, когда так рано осознал эту серьезную опасность во всей ее величине ".³¹

Решение Эйнштейна после отказа от немецкого гражданства подать заявление на получение швейцарского гражданства, несомненно, было во многом обусловлено примером этого честного швейцарца. Установленный пятилетний период ожидания не представлял особой проблемы. До Первой мировой войны люди еще не были привязаны к своим паспортам. С подтверждением от властей Павии или цюрихского "контроля жителей" Эйнштейну было разрешено путешествовать, куда он пожелает, и так часто, как он пожелает.

В дополнение к отказу от своей старой национальности Эйнштейн также отказался от своей религиозной идентичности. Этот шаг был предрешен еще со времен его краткого периода религиозного рвения в подростковом возрасте:

Религия отцов, с которой я столкнулся в Мюнхене во время религиозных занятий и в синагоге, скорее отталкивала, чем привлекала меня. Я также не чувствовал ничего похожего на национальную общность или общность судьбы. Еврейские буржуазные круги, с которыми я познакомился в молодые годы, с их достатком и отсутствием чувства общности, не предложили мне ничего, что казалось бы ценным. Результатом стало одиночество, сначала болезненное, затем продуктивное и укрепляющее.¹

Видимым результатом стало то, что в заявлении об освобождении от гражданства Виртемберга его отец - конечно, с согласия Альберта, если не по его просьбе, — не указал ^uникакой религиозной конфессии. " В записях кантональной школы он значился как "израэлитик", но это, без сомнения, потому, что школа считала, что каждый ученик должен быть приверженцем той или иной религии. В вопросник для ^управой жительства заявителей" в Цюрихе,² который у Эйнштейна было завершить в октябре 1900 г. он поступил ^уникакого вероисповедания", и он будет сохранять этот статус на протяжении более двух десятилетий.

Ввиду постоянных утверждений о том, что примерно в шестнадцатилетнем возрасте Альберт Эйнштейн покинул еврейскую общину³⁴ — утверждений, которые, по-видимому, подтверждаются документами, — стоит процитировать исправление Эйнштейном этого рассказа, сделанное за год до его смерти:

В то время я бы даже не понял, что может означать уход из иудаизма. Традиционной религии вообще не было места в моем сознании. Но я полностью осознавал свое еврейское происхождение, хотя полное значение принадлежности к еврейству⁷ было осознано мной лишь позже.³⁵

Таким образом, юный скептик и вольнодумец дистанцировался от религии своих предков, но не от самих предков.

Взрослеющая личность Альберта Эйнштейна также пережила опыт первой любви в Арау. Ему не пришлось далеко ходить: это была Мари, восемнадцатилетняя дочь хозяина дома. Она только что окончила местный педагогический колледж и все еще жила с родителями, прежде чем получила свою первую должность в маленькой деревне в кантоне Арау. Из Павии, где он провел пасхальные каникулы, Альберт Эйнштейн написал своей "Любимой душеньке" в полноте своего эмоционального опыта: "Теперь мне, мой ангел, пришлось узнать все значение ностальгии и тоски. Но любовь дает гораздо больше счастья, чем тоска причиняет боль. Я только сейчас понимаю, насколько незаменимым для моего счастья стало мое дорогое маленькое солнышко ".⁵⁶ Этим двоим не нужно было скрывать свои чувства ни от Эйнштейнов, ни от Винтелеров. Павия и Арау обменялись приветствиями, и все, казалось, указывало на что-то вроде неофициальной помолвки.

Но когда Альберт Эйнштейн приступил к учебе в Цюрихе, он изменил свое мнение. Действительно, двое молодых людей продолжали встречаться в доме Винтелеров всякий раз, когда он приезжал в Арау, и она могла возвращаться домой со своей преподавательской работы. Но шесть месяцев спустя, в мае 1897 года, он сообщил о своей решимости разорвать отношения не самой Марии, а ее матери:

сам виноват. Меня наполняет странным удовлетворением то, что я могу хоть немного насладиться болью, которую причинило милой девушке мое легкомыслие и незнание такой деликатной натуры. Напряженный интеллектуальный труд и наблюдение за природой Бога - вот ангелы, которые будут вести меня, примиряя, укрепляя и в то же время неумолимо суровые, через все невзгоды этой жизни.³⁷

"Мама" Винтелер не винила Альберта. Возможно, она даже испытала облегчение, обнаружив, что его юношеская мудрость избавила ее дочь от риска преждевременной связи. Окончание романа, безусловно, не повлияло на отношения Эйнштейна с Винтелерами. Действительно, вскоре он породнился с ними. Его сестра Майя училась в педагогическом колледже Арау с 1899 по 1902 год и в конце концов вышла замуж за сына Винтелеров, Пола. И Мишель Бессо, друг Эйнштейна по Цюрихскому политехническому университету, женились на Анне, старшей дочери. Мари, которая позже вышла замуж за часовщика, писала о своих отношениях с Эйнштейном: "Мы искренне любили друг друга, но это была совершенно идеальная любовь".³⁸

Когда он не был вовлечен лично, дерзкий молодой человек мог говорить о любви совсем по-другому. Утешая подругу, которая была несчастливо влюблена в мужчину старше себя, двадцатиоднолетний парень дал ей этот довольно самонадеянный совет:

Ты действительно веришь, что можешь обрести длительное счастье в жизни через других, даже через единственного мужчину, которого любишь? О, я знаю это животное лично, по личному знакомству, поскольку сам им являюсь. От них не так уж много можно ожидать, это я знаю точно. Сегодня мы ворчливы, завтра легкомысленны, на следующий день холодны, а потом снова раздражительны и наполовину устали от жизни.... Итак, это продолжается, но я чуть не забыла упомянуть неверность и неблагодарность — вопросы, в которых мы справляемся намного лучше, чем хорошие девочки.³⁹

Репертуар молодого Альберта Эйнштейна в общении с женщинами был не лишен изысканности. От всеохватывающей любви одного "ангела" можно спастись, призвав других ангелов — "напряженная интеллектуальная работа и наблюдение за природой Бога". И отказ от иллюзии обретения "прочного счастья в жизни через других" выглядит как отсылка к самому себе. Тем не менее, он всегда чувствовал себя комфортно и даже счастливым в женской компании, тем более что это чувство часто встречало взаимность. Многие молодые или пожилые женщины были очарованы не только его игрой на скрипке, но и его внешностью, которая наводила на мысль о страстном латиноамериканском виртуозе, а не о флегматичном исследователе естественных наук. "Он обладал той мужской красотой, которая, особенно в начале века, вызывала такой хаос"⁴⁰ так описал эффект Альберта Эйнштейна друг его второй жены.

В школе, насколько это касалось его оценок, дела шли на лад. "Упрек"⁴¹ в его неудовлетворительной успеваемости по французскому повторялся во всех промежуточных отчетах: несмотря на частные уроки, он не смог догнать своих швейцарских одноклассников. Его отец невозмутимо отнесся к этому недостатку в своем отчете о Рождестве 1895 года: "Я всегда привык к тому, что Альберт приносил домой наряду с очень хорошими оценками и более плохие, и я не безутешен".⁴² Эйнштейн плохо начал и с другого современного языка, итальянского, но к выпуску улучшился, получив вторую лучшую оценку.⁴³ Его лучшей оценкой была 6 по алгебре и геометрии. По физике у него было 5-6, а остальные были 5 или 4. Только по французскому он получил 3.

Благодаря этому школьному отчету от 5 сентября 1895 года, подтверждающему его успешное окончание "четвертого технического класса", Эйнштейн теперь мог сдавать Maturitatsprufung., выпускной экзамен.⁴⁴ Это продолжалось несколько дней, включало письменную и устную часть. Для последней было обычным, что некоторые профессора Цюрихского политехнического института приезжали в Арау, чтобы взглянуть на своих будущих студентов. На этот раз присутствовал профессор Альбин Херцог — человек, который годом ранее рекомендовал Эйнштейну кантональную школу.

18 сентября в семь часов Альберт Эйнштейн приступил к своему первому заданию — изложению сюжета пьесы Гете "Гоц фон Берлихинген". С этим он справился за два с половиной часа, без энтузиазма и неоригинально. Его учитель немецкого языка Адольф Фрей по доброте душевной пометил план "в основном на 5". Следующими — с которыми он справлялся виртуозно, быстро справлялся и получал высокие оценки — были геометрия, алгебра и физика, хотя в этой работе обнаруживалась определенная небрежность. Таким образом, один математический термин был назван "иррациональным*, когда он должен был быть "воображаемым", а "мост Уитстоуна" появился как "мост Уотстона". Без сомнения, его учителя давно поняли, что этот ученик не тратит время по таким пустякам.Они были отмечены как ошибки, но, очевидно, не имели права влиять на его оценки.

Поскольку Эйнштейн также хорошо успевал по химии и природоведению, он получил в среднем 5^!баллов — лучшую оценку среди девяти испытуемых и похвальный результат для ученика, который был самым молодым из них. Однако следует отметить, что этот экзамен был относительно легким. Немецкая — и, без сомнения, швейцарская —традиционная гимназия ожидала бы большего не только в сочинении по немецкому языку, но, безусловно, и по математике.

Работа Эйнштейна по французскому языку, худшая из всех и отмеченная 3-4, также является самой интересной — не из-за ошибок в каждых⁷ строках, а из-за темы эссе, Мои планы на будущее). Несмотря на отвратительный французский, это показывает, что Эйнштейн достиг своих целей:

Счастливый человек слишком доволен настоящим, чтобы много думать о будущем. С другой стороны, молодые люди особенно любят строить смелые планы. Кроме того, для серьезного молодого человека естественно сформировать как можно более точное представление о цели своих устремлений.

Если мне повезет сдать экзамены, я поступлю в политехнический институт в Цюрихе. Я останусь там на четыре года, чтобы изучать математику и физику. Моя идея состоит в том, чтобы стать преподавателем в этих областях естествознания, и я выберу теоретическую часть этих наук.

Вот причины, которые привели меня к этому плану. Это прежде всего личный дар к абстрактному и математическому мышлению и недостаток фантазии и практического таланта. Более того, мои надежды приводят меня к тому же решению. Это вполне естественно: человек всегда хочет заниматься тем, к чему у него больше всего таланта. Более того, в научной профессии есть определенная независимость, которая мне очень нравится.⁴⁵

Помимо формы этих надежд и мечтаний, они также содержат нечто вроде третьего отказа от идентичности, разрыва с образцом жизни, связанным с его семьей. Первоначально его отправили в

В Цюрихе изучает электротехнику, чтобы быть полезным фирме своего отца и дяди и в конечном итоге возглавить ее и продолжить. Но, как он объяснил другу два десятилетия спустя, Арау ознаменовал свой решительный отказ от профессии технолога:

... потому что мысль о применении моей изобретательности к вещам, которые сделали бы повседневную жизнь еще более изощренной, с целью накопления капитала, была для меня невыносимой. Мысль сама по себе, как музыка!⁴⁶

Такого рода мысли уже нашли свое отражение в течение года, проведенного им в Арау. Распространение электромагнитных волн в эфире продолжало продуктивно занимать его, что он подтвердил в письме три года спустя: "В Арау у меня появилась хорошая идея исследовать, как относительное движение тела относительно светоносного эфира влияет на скорость распространения света в прозрачных телах".⁴⁷ Эта "хорошая идея", по-видимому, была вариантом знаменитого эксперимента Физо 1853 года по определению скорости света в воздухе. свет в движущейся материи. Фактически, этот эксперимент является одним из двух результатов из области оптики, упомянутых Эйнштейном через шесть лет после этого письма в его специальной теории относительности.

Гораздо более важным был другой вопрос, также из области проблем электромагнитных волн — вопрос, который, по мнению Эйнштейна, "стоило задать" в тот год в Арау. В то время это было не более чем головоломкой, и с расстояния в шестьдесят лет Эйнштейн снисходительно вспоминал об этом: "Если бы кто-то бежал за световой волной со скоростью света, перед ним было бы независимое от времени волновое поле. Но не похоже, что нечто подобное может существовать! Это был первый детский мысленный эксперимент, связанный со специальной теорией относительности ".⁴⁸

Однако кантональный школьник Альберт Эйнштейн уже не был таким инфантильным, и проблема, которую он осознал в возрасте шестнадцати или семнадцати лет, тогда не воспринималась как проблема даже величайшими учеными. Мысленный эксперимент Эйнштейна был именно тем, что Гете определил как ключ к научному знанию: "Все в науке зависит от того, что называется aperpi, осознанием того, что лежит за явлениями. И такое осознание бесконечно плодотворно".⁴⁹ Это в еще большей степени относится к теории относительности Эйнштейна: это не столько случай понимания того, "что лежит за явлениями", сколько анализ того, что следует понимать под понятием "явление". Потребовалось бы десять лет, чтобы проявился "бесконечно плодотворный" характер этого приложения.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

"Бродяга и одиночка": Студенческие годы в Цюрихе

На второй неделе октября 1896 года Альберт Эйнштейн поступил в отделение VI, "Школу для специализированных преподавателей математических и естественных дисциплин" Политехнического института Цюриха. Ему все еще не хватало шести месяцев до официального минимального возраста — восемнадцати лет — и, следовательно, он, должно быть, был одним из самых молодых студентов, когда-либо поступавших в это почтенное учебное заведение.

Впечатляющее главное здание у подножия Цирихберга было спроектировано первым профессором архитектуры Политехнического института Готфридом Земпером.¹ Одно из самых ярких зданий в городе, с террасы которого открывается великолепный вид на исторический центр города в долине Лиммат. Политехнический институт, основанный в 1855 году, был первым учебным заведением университетского типа Швейцарской конфедерации (создан в 1848 году). В отличие от университетов Базеля, Цюриха и Женевы, которые финансировались и контролировались кантонами, Политехнический институт в Берне подчинялся непосредственно швейцарскому правительству. По сравнению с этими университетами Политехнический институт имел несколько более низкий статус, но только в том смысле, что он не мог присуждать докторские степени. Это было изменено в 1911 году, когда он был преобразован в Швейцарский технический университет со всеми академическими привилегиями. Но жители Цюриха и по сей день называют его "Поли".

На рубеже веков в учебном заведении обучалось чуть меньше тысячи студентов,² из которых подавляющее большинство были инженерами. Наука находилась в ведении VI отдела, "Школы для учителей-специалистов"; помимо обеспечения базовой математической и научной подготовки инженеров, отдел также занимался фундаментальными исследованиями. Математическую секцию VIA, включавшую математику, физику и астрономию, посещал Альберт Эйнштейн в 1896 году вместе с десятью другими первокурсниками, включая Милеву Мари, единственную женщину-студентку математической секции, которая тогда вместе с первокурсниками насчитывала всего двадцать три студента.

Когда в 1855 году в новом политехническом институте были назначены первые сорок профессоров, журналист с чувством истории написал : "Со времени основания Берлинского университета ни одно научное учреждение не имело

» j

приступил к своей деятельности с таким богатством талантов ".³ Это относилось не только к архитектуре, но и к математике, первым профессором которой был знаменитый Рудольф Дедекинд. В лице Адольфа Гурвица и Германа Минковского профессорами Эйнштейна были два выдающихся математика, люди, у которых он мог бы получить первоклассную подготовку, но он упустил эту возможность более или менее неиспользованной: я увидел, что математика разделена на множество специализированных областей, каждая из которых может занять отпущенную нам короткую жизнь. Таким образом, я оказался в положении осла Буридана, который не мог выбрать между одной охапкой сена и другой".⁴ К этому добавлялось определенное предметное высокомерие: Альберт Эйнштейн в своей невинности полагал, что

физику достаточно четко понимать элементарные математические концепции и иметь их готовыми к применению, в то время как остальное состоит из тонкостей, невыгодных физику, — ошибку, которую я осознал только позже, с сожалением. Моего математического таланта, очевидно, было недостаточно, чтобы я мог отличать центральное и фундаментальное от периферийного, от того, что не было принципиально важным. '

Во всяком случае, он помнил лекции профессора Карла Фридриха Гейзера по бесконечно малой геометрии на втором курсе как "настоящие шедевры педагогического искусства"⁶ — возможно, потому, что он смог использовать то, чему научился у Гейзера, работая над своей собственной общей теорией относительности.

У каждого новичка на VI отделении был учебный план, разработанный для него профессорами. Он состоял из основных предметов, по которым выставлялись оценки, и полезных факультативных предметов, которые не оценивались.

При живом уме Германа и некоторых признаках математического таланта, учитывая финансовое положение семьи, не могло быть и речи о том, чтобы он поступил в университет. Поэтому он окончил школу с сертификатом "средней зрелости", который, во всяком случае, давал доступ в лучшие слои общества и давал привилегию отслужить всего один год, вместо обычных трех, на военной службе и в качестве офицерского кадета с перспективой получения звания лейтенанта резерва. Однако Герман, очевидно, не видел смысла участвовать в полевых учениях wo, которые были условием поступления на службу, и таким образом избавил королевскую армию Вюртемберга от проблемы принятия еврея в качестве лейтенанта резерва.

Предки Альберта Эйнштейна по материнской линии также происходили из швабских евреев. Они жили в Джебенхаузене, недалеко от Геппингена, на северных отрогах Швабского Альба. Там Юлиус Дорцбахер, дед Альберта, содержал свою семью небольшой пекарней. В 1842 году фамилия была изменена на Кох, а в 1852 году Юлиус Кох переехал в Каннштатт, недалеко от Штутгарта. Вместе со своим братом Генрихом он управлял прибыльным зерновым бизнесом, приобретя за несколько лет значительное состояние и даже став "Поставщиком королевского вюртембергского двора". Очевидно, что коммерческая деятельность семьи Кох относилась к совершенно иному классу, чем мелкая торговля Эйнштейнов, — не только более прибыльной, но и более обширной и мирской. Когда Генрих Эйнштейн женился, он не только стал мужем симпатичной молодой женщины (она была на одиннадцать лет моложе его), которая считалась работоспособной, хорошо образованной и, благодаря своей игре на фортепиано, музыкальной; он также составил, что называется, "хорошую партию".

В случае с Эйнштейном, возможно, больше, чем с кем-либо другим, возникает соблазн поучаствовать в популярной игре - спросить, что он мог от кого унаследовать. Одним из очевидных ответов было бы то, что своими математическими способностями он пошел в своего отца, а любовью к музыке - в свою мать. Конечно, были попытки найти первые признаки исключительных талантов Альберта Эйнштейна где-нибудь в его генеалогическом древе. Но сам он отказался соглашаться с подобными предположениями:

Во-первых, я практически ничего о них не знаю, и на свете нет людей, которые могли бы многое о них рассказать. Если таланты и существовали, то они не могли проявиться в их ограниченных условиях жизни. Кроме того, я прекрасно знаю, что у меня самого нет особых талантов. Именно любопытство, одержимость и явное упорство привели меня к моим идеям. Но что касается какой-либо особенно мощной мыслительной способности ("мозговых мышц") — ничего подобного нет, или только в скромных масштабах. Следовательно, исследование моих предков никуда не ведет.³

Более значительным, без всякого сомнения, является тот факт, что как со стороны отца, так и со стороны матери Альберт Эйнштейн родился в большой, широко разветвленной семье, члены которой вскоре расселились по многим городам и нескольким странам Европы. С некоторыми из этих родственников мы познакомимся позже. Среди них тетя в Италии, которая финансировала его учебу; и его любимый дядя, Цезарь Кох, брат его матери, которого зерновой бизнес завез аж в Санкт-Петербург и Аргентину и который поселился в Антверпене, куда Альберт в шестнадцать лет отправил ему свое первое научное эссе.

Эти семейные связи не только стимулировали молодого Эйнштейна; они также помогали ему справляться со многими трудными этапами в его жизни. И если в таком городе, как Цюрих, возможно, и не было дяди, то, по крайней мере, был бы близкий друг семьи, который присматривал за молодым человеком. Гораздо позже именно профессор Эйнштейн, к тому времени уже живший в Америке, попытается помочь многим своим родственникам во время нацистских преследований евреев.

После женитьбы в 1876 году Герман Эйнштейн и его молодая жена сначала жили на Мюнстерплатц, соборной площади, в старой части Ульма. Через два года, в начале первой беременности Полин, они переехали в квартиру побольше. В начале 1879 года, когда Паулина была на шестом месяце беременности, они переехали на более оживленную Банхофштрассе, 135B, в комфортабельную квартиру в трехэтажном здании. Мы уже видели — благодаря заметкам его сестры, — что рождение Альберта не обошлось без некоторой тревоги. Из того же источника мы узнаем, что бабушка Хелен, впервые увидев внука, воскликнула: "Слишком толстый! "Слишком толстый!"⁴ Маленький Альберт, похоже, был тихим ребенком, не доставлявшим хлопот тем, кому было поручено присматривать за ним.

У Альберта Эйнштейна не развилось никаких особых чувств к месту своего рождения, потому что год спустя семья переехала в Мюнхен. Когда на его пятидесятилетие владелец здания подарил ему фотографию, он ответил не без некоторого сарказма: "Для места, где можно родиться, дом достаточно приятен, потому что в этом случае человек еще не предъявляет больших эстетических требований; вместо этого он в первую очередь кричит на своих близких, не слишком задумываясь о причинах и обстоятельствах".⁵

Тем не менее, несмотря на то, что Эйнштейн провел в Сша только первый год своей жизни — вырос в Баварии, а позже в Италии и Швейцарии, — что-то швабское осталось с ним на всю жизнь. Во-первых, там был мягкий швабский диалект, от которого семья никогда не отказывалась после отъезда из Вюртемберга и который Эйнштейн, пусть и менее заметно, сохранил до своей старости. Он сам стал объектом своей своеобразной склонности к уменьшительным: даже будучи взрослым мужчиной, он всегда оставался, для своей семьи и своей второй жены (своей двоюродной сестры Эльзы), "der Albertl" — "Маленький Альберт". Даже в последние годы его пребывания в Америке английский, который для него всегда оставался иностранным, казалось, имел швабский оттенок.

И в других отношениях швабы всегда признали бы в нем своего: по его умозрительной задумчивости, по его часто плутоватому и порой грубоватому юмору и по его ярко выраженному индивидуалистическому упрямству. Вероятно, это была не просто лесть, когда редактор местной газеты попросил прокомментировать его, как самого известного сына Ульма, он с готовностью сделал комплимент: "Место рождения человека определяет его жизнь как нечто столь же уникальное, как происхождение от матери.... Поэтому я думаю об Ульме с благодарностью, потому что он сочетает в себе художественные традиции с простым и здравым характером ".⁶

То, что Герман Эйнштейн запланировал еще один переезд так скоро после рождения своего первенца, было связано с инициативой его младшего брата Якоба. Якоб был единственным из пяти братьев, имевшим высшее образование. После окончания своей реальной школы он учился в политехническом институте в Штутгарте, получил квалификацию инженера и в качестве инженера участвовал во франко-прусской войне 1870-1871 годов. В 1876 году он поселился в Мюнхене, где руководил небольшой фирмой по установке систем водоснабжения и газоснабжения.

Без сомнения, Якоб убедил Германна, что у бизнеса Германна — торговли гусиными перьями для постельных принадлежностей — мало будущего и что новая индустриальная эпоха открывает большие перспективы в более подходящих областях.

Во всяком случае, Герман Эйнштейн переехал в Мюнхен со своей женой и годовалым сыном летом 1880 года и стал партнером в фирме Jakob Einstein & Cie. Семья сняла квартиру на Мюллер-штрассе, 3, недалеко от Зендлингер-Тор, в том же здании, где жил Якоб, все еще холостяк, и который также был адресом фирмы. Разделение труда определялось интересами и способностями двух братьев: Якоб занимался техническими вопросами, в то время как Герман занимался коммерческой стороной. Два года спустя братья расширили свой бизнес, приобретя две трети активов Kissling & Cie., "механико-технической мастерской и котельной фирмы", которая заработала себе имя на производстве газовых котлов. Таким образом, Герман Эйнштейн продуктивно и прибыльно вложил большую часть приданого своей жены.

Якоб также позаботился о том, чтобы деятельность Эйнштейна и Си. была распространена на относительно новую область электротехники. В 1882 году, почти одновременно с приобретением своей доли в Kissling & Cie., два Эйнштейна приняли участие в Международной электротехнической выставке, организованной в Мюнхене Оскаром фон Миллером. Они выставили динамо-машины, дуговые лампы и электрические лампочки, а также целую телефонную систему. Эта сторона бизнеса развивалась так хорошо, что братья вскоре отказались от газовых и водопроводных установок и производства котлов.

В 1885 году они продали свои акции Kissling & Cie. и вложили свой капитал, наряду с займами от родственников, в недавно основанную "Электротехническую фабрику J. Einstein & Cie". С этой целью они приобрели крупный участок земли в пригороде Зендлинга, "собственность № 14" на том, что тогда называлось Ренгервег, но в 1887 году получило непроизносимое название Адлцрайтерштрассе. Напротив улицы находилось жилое здание, которое сразу же было увеличено просторной пристройкой, а за ним находился довольно запущенный, но большой сад с вековыми деревьями. Фабрика была расположена в зданиях на близлежащей территории, Линдвурмштрассе 125, приобретенной для этой цели.

1 было бы недостойно с моей стороны покупать удовольствие на несколько дней новой болью—

2  я уже причинил слишком много вреда дорогому ребенку своими

Меня зовут Валера и я хочу запустить 2 вирусных идеи, которые искал уже давно, ЧТОБЫ ИЗМЕНИТЬ ЧТО-ТО В ЭТОМ МИРЕ. Во-первых это символ +2800 значение которого совершенно противоположно +100500: И он для того, чтобы рассказать о еврейском фашизме, 2800 рабах каждому еврею, а главное о каббалистическом языке и каббалистических методах и электронном концлагере который нам готовят и как его избежать. Я думаю многие из вас слышат об этом первый раз и не понимают о чем это я:-) Но это интересно, важно знать каждому и каждому важно рассказывать об этом другим. Подробнее об этом на сайте plus2800.ru. А во-вторых волшебный третий нос на лбу:-) Это как у пастофарианцев друшлак на голове. Тоже религиозный символ, но тройного назначения. Во 1-ых это тоже религиозный символ придуманный для того, чтобы рассказать о +2800 и его значениях. Во 2-ых наделяет сверхспособностью о которой мечтал один английский комик. В 3-их он может спасти тому кто его носит жизнь! А в 4-ых его можно использовать как антистресс который всегда под рукой. И в отличии от друшлака его можно носить хоть постоянно - хоть дома, хоть в офисе, хоть на улице даже не замечая этого. В любую погоду и он подходит под любую одежду. У учительницы их Химок были проблемы из-за того, что она пришла в школу с друшлаком на голове и вела в таком виде урок. Из-за этого у неё были проблемы и это была разовая акция. А ношение третьего носа можно обосновать и практическими соображениями перечисленными выше. Но при этом все равно все будут знать откуда взялась такая мода, для чего и какие смыслы несет. И подробней об этом на сайте plus2800.ru. А самое главное, что когда я начинал этот проект, то думал что люди верят в религиозную чушь, потому что не знают о лжи и преступлениях церквей и если им рассказать, то они перестанут верить. Но на самом деле ни х.... И многие готовы верить в это, поддерживать это или по крайней мере относиться нейтрально, потому что думают что хоть это и ложь, но ложь полезная и выгодная, поэтому пусть будет. Хм... Возможно поможет если объяснить, что это вредная ложь и они то как раз и создают проблемы, которые решают. Но как ни странно это тоже малоэффективно. А знаете в чем причина? Людей зазомбировали и научили так, что им кажется. что они думают сами, а на самом деле думают чужими мыслями и никакие аргументы и факты ничего не изменят. Вот если телевизор скажет и в то, что будут говорить люди вокруг они поверят скорее чем логике и здравому смыслу. Поэтому чтобы они "услышали" логику и здравый смысл, нужно чтобы миллионы людей говорили об этом. И для этого и был придуман волшебный третий нос на лбу. И вот если миллионы, десятки миллионов, сотни миллионов будут носить волшебный третий нос и рассказывать о том, что зашифровано в символе +2800, то они вдруг услышат здравый смысл и логике и вдруг они "поймут"... Хотя на самом деле нет, а просто опять поверят авторитету. Но в принципе это на данном этапе и не важно - главное результат. Но в общем идея такая и подробнее об этом на сайте plus2800.ru

Скачать все эти страницы с ссылками и привязанными к ним файлами