Пролог

Гесс любил Гитлера. Это самое главное, без чего понять его просто невозможно, как нельзя понять его безрассудный поступок, сделавший его имя печально знаменитым, или последующее молчание, хранимое до самой могилы, и отказ от покаяния. Он боготворил Гитлера. Какие бы недостатки он в нем не видел и как бы здравомыслящая, чувствительная и нежная сторона его души не страдала от мерзостей, приписываемых его идолу, он, как женщина, знающая, что ее мужчина виновен, все же, несмотря на все это, продолжает любить его, так и Гесс любил Гитлера.

Читая письма Гесса из Ландсберга, где он и Гитлер находились в заключении после провала ноябрьского путча 1923 года, неизменно приходишь к выводу, что это было счастливейшее время в его жизни. Они дышат молодой любовью; редко, когда речь в них шла не о Гитлере, которого он называл не иначе, как "Трибун" трибун народа. Даже в письмах, адресованных подруге и товарищу по туризму, Ильзе Прель, не обходилось без упоминания дорогого ему имени:

"Трибун выглядит сияющим. Лицо у него уже не осунувшееся. Вынужденный отдых идет ему на пользу. Он делает зарядку, vvw (так в семье Гесса обозначали смех), купается, не курит, почти не пьет спиртного, только немного пива; здесь, где нет прежних стрессов, избыток сна и свежего воздуха, он должен быть здоров, и состояние его духа далеко от подавленного".

Дивными весенними днями 1924 года он и Гитлер "бродили среди цветущих фруктовых кустов в саду" и о чем только не говорили. Его завораживала способность Гитлера рассказывать анекдоты, не переставала удивлять широта его "знаний и понимание тем, не очень ему близких", развлекал и трогал недюжинный талант к мимикрии. Из писем ни за что не догадаешься, что, кроме них двоих, в заключении находились и другие люди. Однажды Гесс, писавший за столом у себя в спальне письмо, услышал, как в соседней столовой-гостиной Гитлер рассказывал о каком-то случае на войне, имитируя взрывы гранат, пулеметный огонь и "яростно прыгая по комнате, всецело предавшись буйству фантазии".

В другой раз, когда Гесс принес Гитлеру на полдник чай, тот попросил его остаться и послушать последний отрывок из мемуаров, над которыми трудился. Речь в нем шла о начале войны, о его вступлении в Баварский пехотный полк в качестве добровольца, об отъезде на фронт и первых предвестниках смерти, давших о себе знать, как только его полк был брошен в атаку; потом тихие сначала, но постепенно набирающие силу звуки "Deutschland, Deutschland uber alles...", рвущиеся из глоток этих молодых людей, в конце концов охватывающие весь фронт. Шквал огня заставил солдат попадать на землю, но песня не смолкла. В процессе чтения голос Гитлера становился все тише, а паузы между словами все продолжительнее, пока вдруг лист не выпал из рук, он уронил голову на руки и зарыдал.

"Стоит ли говорить, что мое хладнокровие изменило мне?" — писал Гесс Ильзе Прель.

Взяв себя в руки, Гитлер разоткровенничался и объяснил, почему этот отрывок так растрогал его. Он испытывал смертельный страх; теснило грудь, и ноги не слушались; организм боролся за самосохранение. "Но это была всего лишь трусость. Постепенно я превозмог ее; зимой [19]15 и [19]16 я полностью от нее избавился". "Открыто, без малейшего стеснения он признавался, что имел нервы более слабые, чем другие..."

Под конец, когда Гесс уходил, они обменялись крепкими рукопожатиями. "Я предан ему больше, чем когда бы то ни было! — писал Гесс. — Я люблю его!"

Неоднократно в Ландсберг наведывался "Путцы" Ханфштенгль, мюнхенский издатель, также свидетельствовавший об актерском таланте Гитлера и его способности пародировать других людей. Он был одним из первых поклонников Гитлера, принадлежавших к высокообразованному классу, впоследствии фактически ставшим его общественным секретарем. Описывая репертуар звуков, воспроизводимых Гитлером в рассказах о фронтовой жизни, он перечислял всю звуковую палитру, начиная от одиночного треска французской, британской или германской гаубицы или миномета и кончая общим грохотом поля боя с "барабанной дробью пулеметного огня". Являясь потенциальным претендентом на благосклонность Гитлера, Ханфштенгль не мог не столкнуться с ревностью Гесса. Однажды он подошел поговорить к Гитлеру, уединившемуся с Гессом, последний при этом демонстративно поднялся, подхватил ближайший стул и начал проделывать с ним гимнастические упражнения, чтобы говорившие не имели возможности сосредоточиться.

Носила ли близость Гесса с "Трибуном" в Ландсберге характер гомосексуальных отношений, достоверно не известно. В опубликованных воспоминаниях о годах, проведенных с Гитлером, Ханфштенгль как будто уходит от прямого ответа на этот вопрос, указывая, что со стороны Гитлера эти отношения были еще одним проявлением того, что он называл "неясной ориентацией его [Гитлера] эмоциональных тенденций, лежащих за пределами любой сексуальной нормы и не поддающихся классификации". Своим американским следователям Ханфштенгль рассказал, что во время войны в среде партийных гомосексуалистов Гесса знали под именем "фрейлейн Анна", в связи с чем он высказал предположение, что его отношения с Гитлером, "возможно, граничили с этим типом". По прошествии двадцати с лишним лет в разговоре с .наиболее тонким биографом Гитлера, Робертом Уэйтом, Ханфштенгль был более категоричен в оценке их отношений, и хотя Уэйт нашел Ханфштенгля "лично неприятным", он склонен ему верить: "Он кичится своей докторской по истории и очень гордится точностью своих высказываний. Но я должен также добавить, что его собственные гомосексуальные наклонности делают его человеком, осведомленным в делах такого рода, и позволяют принять на веру его утверждение, что Гесс был гомосексуалистом".

Любопытные свидетельства в пользу этого высказывания имеются в бумагах британского юриста Уолтера Монктона. Занимая в 1940 году пост генерального директора бюро печати и цензуры, он допрашивал в Лондоне интернированную женщину по имени Келл Пфеффер, утверждавшую, что она сестра помощника и шефа разведки Гесса, Франца Пфеффера фон Саломона, и на этом основании якобы знавшую о подробностях интимной жизни нацистских лидеров; скажем, выяснилось, что о Гиммлере она знала больше, чем было известно широкой общественности. О Гессе она сказала: "... соглашатель до мозга костей, напрочь лишенный собственной индивидуальности. К Гитлеру он относится, как преданный пес... Он гомосексуалист. Рем, бывало, называл его "Die schwarze Paula" (Черная Паула)".

Известен ряд подобных насмешливых имен, под которыми знали Гесса в годы его пребывания у власти. Белла Фромм, берлинская еврейская обозревательница, в декабре 1933 года записала в дневнике, что товарищи называли его "Черная Грета", еще ее интересовало, имел ли основания слух, что Гесс красит на ногах ногти. Один из товарищей, Курт Людеке, писал, что кое-кто неуважительно называл Гесса "Фройлейн Гесс"; только неясно, чем это было обусловлено: его стремлением держаться в тени и покорной преданностью фюреру — черты, считавшиеся в чисто мужской среде нацистской верхушки исключительно женскими, — или гомосексуальным поведением. Хотя едва ли это имеет какое-либо значение. Важно другое, то, что в Ландсберге он и Гитлер были связаны близкими отношениями, сохранившимися и в последующие годы. Ханфштенгль записал, что, выйдя из Ландсберга, Гитлер сетовал, что Гесс все еще находится в заточении: "Мой Руди, мой Гессерл!" — причитал он. Позже один из его камердинеров, Вилли Шнайдер, с удивлением отмечал, что Гитлер, получив понравившийся ему подарок или сделав удачный архитектурный набросок, "бежал к Гессу, как маленький мальчик бежит к матери, чтобы похвастаться".

Все свидетельства единодушно говорят об абсолютной преданности Гесса. Дальше всех пошел Ханфштенгль, утверждавший, что вся его вселенная заключалась в единственном имени — Гитлер. Личный адъютант Гесса, Альфред Лейтген, считал, что его шеф имел одну лишь страсть — "быть преданным толкователем Гитлера". В таком же ключе писал министр финансов, граф Шверин фон Кросик, называя преданность Гесса Гитлеру "безграничной": "Он считал себя глашатаем фюрера — и по этой причине обязанным прятать собственную индивидуальность за его [господина] личностью".