Наибольшее родство обнаруживает сказочный и религиозный дискурсы из-за общности своего происхождения. Предшественниками волшебной сказки, были миф и обряд, в котором слово и действие наделены магической силой, постепенно утраченной в сказках [Д. Н. Медриш 1969:43]. Сказочный и религиозный дискурсы как основные носители этнического начала в любом народе представляют две древние сферы коммуникативного общения. Взаимоотношения и взаимопересечения этих дискурсов были самыми разнообразными.

Считается, что по отношению к сказке первичен миф. Фольклор как художественное отображение картины мира развивается из мифологии, которая является древней формой религиозного познания действительности, связанной с интуитивно–изотерическим способом ее постижения, заклинаниями, магическими ритуалами и, как правило, языческой символикой [К. Леви–Стросс 1985:57]. Мифами обычно считают сказания, в которых передаются представления людей первобытного общества и древности о происхождении мира и всего мироздания, всего живого на земле, о различных явлениях природы, о божествах, духах и героях. Мифы дают фантастическое объяснение происхождению элементов мироздания, рассказывают, как на земле появились народы.

Естественно было бы предположить столкновение двух разных, изначально конкурирующих коммуникативных систем: сказочной и религиозной. В сказках Британских островов наиболее ярко отражен процесс демифологизации языческих представлений и сознания в целом. Если в первобытную эпоху человек боится сказочных существ, находится в зависимости от них, то постепенно с развитием общественного сознания человек освобождается от обременительных уз. Развитие сказочных сюжетов складывается различным образом, в зависимости от уровня сознания создателей сказок, степени проникновения и влияния религии на более древние дохристианские культы.

Сказочный и религиозный дискурсы по своим целям и природе различны. Религиозный дискурс реализуется в специфических условиях обрядовых мероприятий с большой символической направленностью; обычно реализация дискурса протекает в культовом учреждении с использованием специальной религиозной лексики священных текстов [В. И. Карасик 1999]. Сказочный дискурс как сложное лингвокультурное образование реализуется в различных ситуациях и условиях современного общения при наличии живого исполнителя или заменяющего его неодушевленного технического носителя и слушателя, специфической тематикой, жанрами и способами реализации. Он обладает особой прагматической развлекательной направленностью для достижения эстетического, дидактического и сатирического эффекта, чем и обусловлена неповторимость сказочного колорита и языка.

Общность религиозного и сказочного дискурсов проявляется в структурно-семантической идентичности имен, отражающих древний способ создания онимов. В структуру сказочного имени входят топонимы, локусы объектов либо наименование сферы их проявления и господства: “Black Bull of Norroway”, “The Princess of Colchester”. Причисление подгруппы к разряду имен собственных мотивировано сужением зоны применения вплоть до одного единственного объекта. В словаре В. В. Кабакчи, содержащего основные сведения о специфической терминологии западного и православного христианства, зафиксирована часть имен собственных с подобной структурой. Имена собственные персонажей из Евангелия: Judas Iscariot (из города Кариот), Mary Magdalene (of Magdala). Имена преподобных, причисленных к лику святых: Sergy of Radonezh, Serafim of Sarov (Serafim Sarovsky), Ioann of Kronshtadt. Имена церковных иерархов: Aleksi II, Patriarch of Moscow and all Russia, Patriarchs of Antioch, Alexandria, Constantinopole, etc., Metropolitan Juvenaly of Kolomna and Krutitsy, Bishop Hermogen of Saratov. Ойконимы, микротопонимы: The Kievo-Pecherskaya Lavra, The Church of Blachernae. Хрематонимы, неодушевленные предметы, в данном случае предметы поклонения: the Tichvinskaya Hodigitria icon, the Kazanskaya Hodigitria icon.

Этот древний способ создания имен собственных свойственен и другим коммуникативным сферам. В политическом дискурсе могут быть найдены аналогичные примеры политических систем, государственных договоров: Парижская коммуна, Тильзитский мир, Брестский договор. В художественном, военном дискурсе встречаются имена прославленных полководцев с подобной структурой: Александр Македонский, Готфрид Бульонский, Евгений Савойский, Амадис Галльский, Дон Кихот Ламанчский.

Сказочному дискурсу присущи экспрессивно-эмоциональные прозвищные именования-эпитеты с компонентом - узуальным именем собственным: “Kate Crackernuts” – “Кэт-щелкунчик”, “Jack the Giant Killer” – “Джек – Победитель Великанов”. Имена с аналогичной структурой встречаются и в религиозном дискурсе: John the Baptist/Forerunner - Иоанн Предтеча, John the Divine - Иоанн Богослов, St. John Chrysostom [Greek ‘golden-mouthed’] - Иоанн Златоуст, Saint Nikolai the Miracle-Worker - Николай Чудотворец, Theophanes/Feofan the Greek, Илья Пророк, Симеон Богоприимец, Анастасия Узорешительница и другие. В этой связи следует отметить особенность древних личных имен прозвищного типа - их компрессивную информативность из-за включения в свою структуру сложных слов, словосочетаний, эллиптизированных предложений в виде текста или метатекста [В. П. Нерознак 1978:87-88].

Общность сказочного и религиозного дискурсов проявляется и в таких структурных особенностях, внутренней организации, как формульность, цикличность, повторы. Формульность состоит в употреблении постоянных эпитетов, образных сравнений, клише, общих мест, одних и тех же словоформ, придающих особый колорит сказочному или религиозному тексту, составленному на определенную тему («во имя Отца и Сына и Святого Духа», «и ныне и присно и во веки веков», «Аминь» – в религиозном; «жили-были…», «в некотором царстве, некотором государстве», «тут и сказке конец, а кто слушал – молодец» – в сказочном). Возможно, что формульность есть результат стремления к определенной конвенционализации и системности сказочного и религиозного языка. Формульность отражает сущность взаимодействия языка и мысли – закрепить в языке выявленные человеческим мозгом закономерности объективной действительности.

Применительно к сказочному и религиозному дискурсу встает вопрос о возникающей недосказанности в понимания текста. Недосказанность в сказочном дискурсе объяснима спецификой сюжетной линии повествования. Цепочка сюжетообразующих элементов сказки связана с действиями героя и рассказчик не может заострять внимание на описывании деталей. В разработанной Д.Н. Медришом системе принципов создания мира волшебной сказки указывается на а) принцип дополнительности, б) принцип превращения, в) принцип обращения, г) принцип избыточности («лишние» элементы), д) принцип «недостаточности», к которому относятся три случая. В первом из них видовые, конкретные признаки заменяются общими, родовыми. Например, лес – дремучий (породы деревьев не указаны), платье цветное. Существует и завуалированный отказ, когда описание, к примеру, внешности персонажа заменяется на впечатление, производимое им. Полный отказ от всякой характеристики, выработавший ряд формул, «ни в сказке сказать, ни пером описать», «видом не видано, слыхом не слыхано», имплицируют не отсутствие информации, а особый, сугубо сказочный прием [Д. Н. Медриш 1971:12-23].

Глубина понимания смысла религиозного текста также зависит от меры личностной восприемлемости. Весьма интересным случаем взаимодействия и взаимовлияния фольклора и религии служит метонимический перенос имени собственного. Согласно одному из средневековых преданий, подтвержденному историко-археологическими открытиями, в итальянском городе Лорето находится Святой Дом, воздвигнутый греческой семьей Ангелов в XIII веке из камней, вывезенных из Назаретского дома, где обитало Святое Семейство. Дом стал предметом особого почитания паломников. Спустя века молва ошибочно по созвучию превратила греческую семью Ангелов (вероятно, названных так по подобию с бестелесными, невидимыми чинами на базе переносного значения слова) в Ангелов небесных. В контексте религиозного предания слово «Ангелы» также может быть понято двояко: «Христианский посетитель, по желанию и обету зде пришедший! Зри священный Лоретский дом, иже от Палестины в Иллирик Ангелами при Николае IV папе пренесен бысть 1291 лета …» [G. Santanelli 1988:7].

Другим примером служит тот факт, что в Евангелии неизвестно прошлое Иосифа. Возможно, это связано с тем, что Евангелие, в первую очередь, сконцентрировано на событиях земной жизни личности Христа, люди же окружающие Иисуса входят в структуру повествования как непосредственные, обязательные участники разворачивающихся событий. В связи с этим, в христианской письменности получили выражение несколько представлений об Обручнике. В Римско-католической Церкви возобладало мнение, что Иосиф, хранитель девства Пресвятой Богородицы, был строгий девственник сам. Другое представление, не менее распространенное, делает Иосифа вдовцом. Рационалистическое решение проблемы, широко распространенное в кругах даже консервативного протестантизма, состоит в том, что братья Господни были дети Иосифа и Марии, происшедшие естественным порядком после Рождества Христова, неприемлемое догматически для православного и римско-католического сознания, как несогласованное с учением о Приснодевстве Божией Матери и не вытекающее из Евангелия [Еп. Кассиан Безобразов 2001:20-21].