Математическое одиночество

РЕКЛАМА

На русском языке вышла книга Маши Гессен «Совершенная строгость. Григорий Перельман: гений и задача тысячелетия» (М.: Corpus, 2011).

Автор, как мне кажется, удачно решил весьма непростую задачу – рассказать в общедоступном жанре об ученом, содержание деятельности которого не может быть понято даже высокообразованным читателем, – разве что он просто повторит фразу о гипотезе Пуанкаре.

Маша Гессен в свое время училась в математической школе, так что среда, о которой она пишет, ей знакома. Мне эта среда тоже не чужда, поскольку я была много лет связана с математиками работой, семинарами, да и просто близкой дружбой.

Специфический дух наших математических школ и, в особенности, математических кружков автор описал, уподобляясь опытному канатоходцу: не погрешив против реалий, но трезво и без всяких восторгов. Что касается главного героя, то по необходимости он представлен нам только «в зеркалах» – о нем и его трудах говорят и пишут его наставники и коллеги-математики.

Для меня как читателя, – впрочем, и как для исследователя – наиболее интересной оказалась глава 10, названная в русском варианте «Безумие». В ней личность и поступки Григория Перельмана рассматриваются как характерные проявления человека, страдающего синдромом Аспергера.

Синдром Аспергера (далее – АС) – это сравнительно мягкий вариант аутизма, впервые описанный в 40-х гг. прошлого века австрийским психиатром Г. Аспергером. Люди с АС наименее комфортно чувствуют себя в мире межличностных отношений, поскольку им почти недоступно понимание личности и мира Других.

Логика поступков этих Других, базирующаяся на основаниях, отличных от разделяемых человеком с АС, для него самого оказывается не просто чуждой, но тотально непонятной, – я бы сказала – вообще несуществующей. В англоязычной научной практике говорят, что человек с АС не владеет «theory of mind» (TOM). По-русски это можно (несколько многословно) передать как «отсутствие представлений об психическом устройстве другого человека».

Британский исследователь аутизма Саймон Барон-Коэн (S.Baron-Cohen) показал, что доля лиц с высоким индексом аутизма и АС особенно велика среди математиков, ниже у естественников, а у гуманитариев она мало отличается от средней в популяции.

Когда я начинала свои занятия «новой» лингвистикой (конец 50-х гг. прошлого века), возможность точного описания языка привлекала молодых математиков, по преимуществу – очень сильных. В этих моих коллегах меня тогда поразила комбинация интеллектуальных изысков (я не имею в виду собственно сферу математики, поскольку тут я была вполне невежественна) и, скажем мягко, намеренной невоспитанности.

Так, на семинарах с математиками вместо ответа на какой-нибудь робкий вопрос нередко следовало не предложение его иначе сформулировать, а намеренная грубость – на фоне, выраженного высокомерия и даже откровенного хамства. Грубили вовсе не с целью оскорбить, но с явной целью заткнуть глупого вопрошающего и перейти к сути.

Такое же поведение, но в совсем уж вызывающей форме, я наблюдала через много лет, когда меня пригласили в математический класс известной московской школы рассказать о моей научной работе. Я тогда занималась словами – цветообозначениями, что в пестрой аудитории позволяло гибко выбрать тему для доклада.

Признаюсь, что скрытый конфликт обнаружился прежде, чем я открыла рот. Человек 12-15 мальчиков лет четырнадцати сидели за партами в демонстративно расслабленных позах и явно не собирались слушать. Я кратко сказала, о чем пойдет речь, и предложила всем, кому это не интересно, пойти погулять.

Видимо, это не входило в их планы: никто не пошевелился. Я не стала длить немую сцену и перешла к рассказу. В классе до поры было довольно тихо, хотя слушали меня преимущественно девочки. Мальчики, как я поняла, были озабочены тем, чтобы заняться чем-то таким, что позволило бы публично продемонстрировать мою неуместность, а возможно, и ущербность.

Шум и громкие восклицания наподобие «еще чего!» возникли тогда, когда я раздала почтовые открытки с репродукциями известных живописных полотен и попросила каждого написать на отдельном листочке, какие цвета он/она там видит. Возмущаясь и дурачась, они все же что-то написали. Причем, как можно думать, кое-кто увлекся самим процессом и на 15 минут перестал считать глупостями все, что является не-математикой.

За такими реакциями, как я поняла существенно позже, преимущественно скрывается не просто элементарная невоспитанность, а нечто худшее – отсутствие образа Другого и неспособность к идентификации с Другим. То есть, по меньшей мере, у некоторых математически одаренных детей, сосредоточенных в кружках и летних матшколах, можно было наблюдать мягкие варианты аутизма. Тогда я таких слов не знала, а меж собой мы называли подобное поведение «математическое хамство».

 Математика была для таких детей привычным и понятным миром. Там они желали царить – тем более, что в социальном плане математика пользовалась у нас особым почетом.

Признаемся, что нам трудно представить себе внутренний мир человека с АС. Очевидно, что когда Перельман делал то, что ему было приятно – например, показывал свой родной Питер группе приезжих математиков, он вел себя как обычный человек его возраста и среды. Но как только возникала – пусть малосодержательная – ситуация, которую Перельман считал ненужной, он стоял на своем и полностью пренебрегал какими-либо возможными неудобствами для других. Перельман, не отвечавший на письма и телеграммы, если он не считал содержание важным лично для него, просто не готов был, как сейчас бы сказали, «заморачиваться» всей этой суетой.

Поэтому не имеет смысла обсуждать, чем и кем он пренебрег/ не пренебрег в тех или иных обстоятельствах, поскольку мы не можем реконструировать его образы конкретных ситуаций и взаимоотношений их участников.

Характерный для лиц с АС способ рассуждений демонстрирует известный тест, который иногда называют «Салли и Молли». Это мультфильм (или набор картинок), где мы видим двух девочек, у одной из которых – у Салли – есть мраморный шарик. Салли кладет свой шарик в корзинку и уходит. В ее отсутствие Молли перепрятывает шарик в другое место. Возвращается Салли…

Вопрос теста: где Салли должна искать свой шарик?

В опытах Барон-Коэна дети без отклонений в развитии и дети с синдромом Дауна отвечали одинаково – «там, где она его оставила». 16 из 20 детей с симптомами аутизма указали на место, где шарик теперь находился. Иными словами, эти дети игнорировали картину мира, сложившуюся у Салли.

Надо сказать, что в повседневной жизни сходные ситуации могут выглядеть довольно драматично. У меня когда-то был приятель, начинавший как многообещающий математик. Летом он навестил меня на даче. А у меня в очередной раз болела некогда перетруженная правая рука: я не только не могла писать на машинке, но даже разрезать буханку ржаного хлеба мне было трудно.

И вот молодой человек в высшей степени любезно старался меня избавить от тяжелого ведра с водой или лейки - но только в тех случаях, когда я несла их в правой руке!

Товарищи Перельмана по школьным математическим кружкам вспоминали, что Гриша всегда готов был объяснять еще и еще раз трудную задачу, но его объяснения были только повторами ранее уже сказанного. На роль преподавателя в кружках для школьников и летних матшколах он вообще не годился. Как пишет Гессен, в свои 19 лет Перельман искренне считал, что «не понимающие» 15-летние матшкольники понимать просто не хотят и ленятся, за что их следовало лишать обеда, прогулки и т.п. Другие варианты поведения не укладывались в его, Перельмана, личную модель мира.

«Мир по Перельману» может рассматриваться как предельный случай так называемого «математического снобизма». Почти все ученые, по роду занятий сотрудничавшие с «чистыми» математиками, в той или иной мере сталкивались с похожими проявлениями. Снобизм этот возник и укрепился благодаря свойственным далеко не одним математикам иллюзиям рационалистического толка. Математики являли собой лишь «чистый» случай такого мировосприятия: в начале 60-х мне не однажды приходилось слышать уверения в том, что нормальные люди в своих поступках руководствуются именно правилами формальной логики!

Лет в тридцать с небольшим я окончательно простилась с подобным видением мира – по преимуществу через приобщение к клинической психиатрии. У каждого, видимо, здесь были свои пути.

Надо иметь в виду, что АС как таковой существует только в соответствующей литературе; в жизни он присущ отдельной неповторимой личности со своей структурой ценностей, интересами и пристрастиями.

Сложность задачи, которую решала Маша Гессен в жизнеописании Перельмана, умножается тремя факторами:

1) ее герой – выдающийся математик, а не, например, естествоиспытатель или врач; объяснить внятно, в чем состоят научные заслуги математика, удается редко;.2) у героя нет ярких пристрастий, будь то коллекционирование, спорт, чтение, музыка определенной эпохи и т.п.; 3) почти все сведения о повседневности героя сводятся к рассказам о том, чего у него нет или без чего он обходится.

Не так много читателей, способных оценить разницу в складе ума между математиками-алгебраистами и математиками-геометрами, хотя у Гессен про это замечательно ясно написано. Однако дабы увлечь широкого читателя, герой рассказа о «замечательных людях» должен не решить уравнение, которое никто другой не смог решить в течение веков, а найти нечто такое, что – пусть в далекой перспективе – может сделать человечество если не более счастливым, то более здоровым или менее голодным.

Если у Григория Перельмана были (или есть) какие-то вненаучные интересы, миру об этом ничего не известно. О его повседневной жизни мы тоже практически ничего не знаем. Если резюмировать известное о Перельмане, то получится набор отрицаний: он не заботится о бытовой стороне жизни; не имеет друзей; не бывает в Филармонии или в театре; не ведет переписку; не звонит по телефону; ничего не читает (по его словам); избегает всякого общения.

Свою исключительную славу он встретил в том предельном одиночестве, которое возможно именно в квартире бетонной многоэтажки…

Как это печально, однако.